Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

«Кровь моя с этого возраста приведена в движение, движение крови привело меня ко многим таким поступкам, что при воспоминании их холодный пот выступает у меня на лбу… Мое сердце, не выдерживавшее прежде малейших страданий ближних, окаменело… Много таких взглядов получил я, что и врагу не пожелаю додуматься до этого: таков, например, взгляд на отношения к родителям и к женщинам… Недовольный существующим порядком вещей, недовольный типами человечества, я навряд ли найду человека, подходящего под мой взгляд, и придется проводить жизнь одному».

И так далее. Тогдашнее общество любило концерты в подобной тональности. В распущенном наркомане увидели ищущую, поэтическую натуру, в грязноватой бытовой драме – романтическую трагедию. С нашей скромной точки зрения, пассажи из дневника Познанского свидетельствуют не о «преждевременной душевной усталости» автора, а о распространившейся в конце 1870-х – начале 1880-х годов в среде питерской богемы моде на эгоизм, порочность и душевную лень, скрываемую в обличье утонченной пресыщенности. В этом смысле ничего, кроме общих мест и заимствований, мы в дневнике Познанского не видим. В стихах его ровесника С. Я. Надсона (они оба родились в 1862 году, оба принадлежали к кругу петербургской учащейся молодежи из хорошего общества) присутствуют похожие пессимистические мотивы, сквозь которые звучит, однако, нота самодовольства:

Мы входим в мир, все отрицая,Без жажды пользу приносить;Наш пошлый смех, не понимая,Готов все светлое клеймить;Зовем мы предрассудком чувство,В груди у нас сомнений ад,Сорвав венец златой с искусства,Мы увенчали им разврат.

В дневнике Надсона тоже есть нечто созвучное цитируемым выдержкам из дневника Познанского: «Как пусто то, что называется жизнью, как пусты и мелочны все ее волнения и как ужасен тихий сон могил…» (апрель 1875 г.); «Страшно пугает меня вопрос „к чему жить?“… Жить мне незачем, и жизнь для меня мука, так как не может удовлетворить потребностей моей души» (10 мая 1880 г.). Не ставя знака равенства между творчески активным пессимизмом дневника Надсона и пассивно-развращенной вторичностью высказываний Познанского, отметим сходство: таков был психологический настрой поколения.

История другого самоубийства, и тоже на почве романтических переживаний, которая относится к тому же времени, куда более драматична.

В 1870-е годы панорама Крюкова канала возле Театральной площади выглядела совсем иначе, чем сейчас. На месте Второй сцены Мариинского театра тянулись аркады торговых рядов, а напротив, через Офицерскую улицу (ныне улица Декабристов), где сейчас стоит большой жилой дом сталинской архитектуры, располагалось мрачноватое, приземистое здание с классическим фронтоном, колоннами и башнями по углам – Литовский замок, главная городская тюрьма. Соседство торговых рядов и «исправительного учреждения» накладывало своеобразный отпечаток на всю ту часть Офицерской улицы, которая тянулась от Крюкова канала в сторону Пряжки. Здесь жил беспокойный народ; здесь располагалось множество дешевых кабаков, портерных, трактиров с отдельными кабинетами и третьеразрядных гостиниц, в которых комнаты сдавались на время и на ночь вместе с обитающими в них «нимфами». Напротив Литовского замка, через канал, большое уродливое здание занимал трактир «Роза». Репутация его была своеобразна. Как мы уже говорили, в те времена единственным законным основанием для расторжения брака являлся засвидетельствованный несколькими лицами факт супружеской неверности одного из супругов. Такой порядок заставлял осточертевших друг другу благоверных идти на всевозможные ухищрения, включавшие наем лжесвидетелей и инсценировки пикантных in flagranti[2]. Вот для этих-то целей чаще всего и использовались номера трактира «Роза». Впрочем, обслуживались здесь и обычные клиенты.

Как-то раз это заведение посетила небольшая компания веселых молодых людей. Один из них – преподаватель немецкого языка в привилегированном Училище правоведения – никак не мог отказать себе в удовольствии повеселиться на холостую ногу: через несколько дней он должен был жениться. Невеста – семнадцать лет, ангел, образец невинности; они оба безумно любят друг друга, но… С некоторых пор молодой человек стал получать анонимные письма: мол, его невеста не такова, какой кажется. Чем ближе к свадьбе, тем настойчивее становился анонимщик. Наконец жених получил анонимку примерно следующего содержания: «Вы не хотите прислушаться к словам доброжелателя. Что ж, посетите известный вам дом терпимости в Офицерской улице и спросите там Незабудку…»

Юноша посетил. Хозяйка заведения предложила ему посмотреть альбом с фотографиями девиц, выбрать понравившуюся. Просмотрев альбом и, к своей радости, не найдя там фото той, которую искал, жених все же спросил:

– А фотокарточки Незабудки ведь здесь нет?