Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Отыскали свидетелей, поднажали на горе-заявителя. Несчастный оказался незаконнорожденным сыном петербургской мещанки Залипанской от неизвестного. Ненужный ни матери, ни родне, он с детства скитался, жил «в людях». Бывал за границей, каким-то образом получил статус подданного королевы Виктории. Места себе не нашел и на Альбионе, вернулся в Петербург. Перебивался случайными грошовыми заработками, обитал вместе с Поклонским в одной из конур грязной и преступной «Вяземской лавры». Голодал, практически не имея средств к существованию, и к тому же хворал. На какое-то время его приютили в Обуховской больнице для бедных, но потом выписали. За лечение ему платить было нечем, и его паспорт остался в больнице в качестве залога. Очутившись без документа, Даниэль лишился надежды найти работу и от отчаяния решил наговорить на себя, дабы попасть в тюрьму: там хоть тепло и кормят. Это ему удалось: суд признал его виновным в преступлении, называемом «введением суда в заблуждение», и приговорил к двум годам тюрьмы. Как жил-был горемыка, выйдя из мест заключения, – неизвестно.

Историй подобного рода могло быть множество в летописях «Вяземской лавры» и «Малинника», если бы кто-нибудь такие летописи вел. Но обитателям этих трущоб было не до того; подвиги их чаще всего фиксировались в бумагах полицейских участков. Впрочем, порой в окрестностях Сенной площади совершались преступления, приобретавшие громкую известность. О некоторых из них мы расскажем во время следующей прогулки.

Вокруг Сенной площади, или Труп в сундуке

Окрестности Сенной площади составляли ядро Спасской части Петербурга. (Название – от церкви Спаса-на-Сенной, возвышавшейся там, где сейчас уныло торчит наземный павильон станции метро «Сенная площадь». Церковь снесли в 1961 году.) Улицы тут были темноватые, дома непритязательные, жители небогатые, а нравы – дикие. Спасская часть включала в себя самые криминогенные углы города: Сенную площадь с «Вяземской лаврой» и «Малинником», Демидов переулок (ныне пер. Гривцова), с его ночлежками и мрачным зданием Пересыльной тюрьмы; Таиров переулок (ныне пер. Бринько) с дешевыми трактирами и лекарским участком для простонародья; Горсткин переулок (ныне пер. Ефимова), торговый Апраксин двор, Никольский рынок, служивший простонародной биржей труда, и прочие «злачные места». Здесь ограбили гоголевского Акакия Акакиевича, здесь по воле Достоевского грешил и каялся Раскольников, здесь бродили обитатели «Петербургских трущоб» Вс. Крестовского. 22 июня 1831 года здесь шумел «холерный бунт»: толпа черни громила лавки, нападала на полицию, убивала врачей и их помощников, якобы виновных в распространении заразы.

Разыгрывались тут сцены, невозможные в других, более приличных локусах чопорного, заботящегося о респектабельности Петербурга. Репортер и фельетонист второй половины XIX века Владимир Михневич описывает не без иронии такой эпизод: «Раз как-то вечером, в одной из людных улиц Спасской части, глазам сторонних прохожих представилась нечасто встречающаяся картина: четверо каких-то легких на руку расторопных молодцов ухаживали за неизвестным прилично одетым мужчиной, находящимся в сильном опьянении; в одну минуту они беспрепятственно превратили его из „прилично одетого“ в неприлично обнаженного мужчину, сняв с него все до рубашки…» Заметьте, журналиста удивляет не сам факт грабежа (ограбления пьяных были в закоулках Спасской части повседневным явлением, впрочем, как и трезвых; вспомним «Шинель» Гоголя), а то, что «неприличное» обнажение жертвы происходило при всем честном народе, «на одной из людных улиц».

Однако же в окрестностях Сенной случались дела и похуже. В 1869–1870 годах по всей России прогремело дело об убийстве Фон-Зона: отставной чиновник был завлечен в «блудилище» в Спасском переулке, что между Сенной и Екатерининским каналом, и там убит (см. об этом в ч. II, гл. «Знаменитые убийства»). Другая история, разыгравшаяся два года спустя неподалеку, в противоположной стороне от Сенной площади, менее известна, хотя не менее колоритна.

11 сентября 1871 года жильцы дома Ханкиной по Средней Подьяческой улице обнаружили на чердаке сундук, издававший невыносимый трупный запах. Прибывшая полиция вскрыла сундук; в нем оказался сильно разложившийся труп старика; голова и туловище были обернуты простыней, на шее туго затянут ремень. На голове и груди – рубленые раны, ставшие, по заключению врача, причиной смерти. В убитом был опознан ростовщик Филипп Штрам, старик состоятельный, но страшно скупой, часто и подолгу проживавший в этом доме у своих родственников. Подозрение и пало на этих родственников, а именно на ревельскую уроженку Елизавету Штрам и ее сына Александра. С ними проживала также сестра Александра Штрама, проститутка и беспробудная пьяница. Александр Штрам, переплетчик, к этому времени потерял работу и промышлял темными делами в темной компании; по всей вероятности, был кем-то вроде сутенера. Елизавета Штрам сдавала комнаты и койки дешевым проституткам Спасской части.