Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Если мы, покинув Казанскую часть, по Садовой или по Офицерской улице (ныне ул. Декабристов) двинемся в сторону залива, то попадем в Коломну. Настоящие петербуржцы знают: так по неизвестным причинам, но с незапамятных времен называется район города между Мойкой, Пряжкой, Фонтанкой и Крюковым каналом. Во второй половине XIX века Коломна считалась этаким тускло-застойным углом столицы, прибежищем небогатых чиновников, вдов и сирот. Планировка этой части города сильно отличалась от современной: не было Лермонтовского проспекта, а Английский проспект не доходил до Покровской площади. Одно-двухэтажные деревянные дома с палисадниками перемежались большими и безликими доходными домами. Последних с годами становилось все больше; они все явственнее теснили жилища мелких домовладельцев. Застойное бытие Коломны классически описано Гоголем в повести «Портрет»: «Жизнь в Коломне всегда однообразна: редко гремит в мирных улицах карета…» Однако тишина коломенских переулков оглашалась криками «караул!» и полицейскими свистками куда чаще, чем хотелось бы добропорядочным обывателям.

В начале 1870-х годов, например, несколько молодых коломенских обывателей, среди которых был один офицер, совершили групповое изнасилование – весьма редкий в те благопристойные времена вид преступления. Жертвой их стала соседка, сирота, дочь отставного унтера, содержавшего портерную лавку (по-нашему – пивную). Еще при жизни отца, помогая ему за стойкой, она привлекла внимание молодого соседа, военного; тот ухаживал за ней, и не вполне безуспешно. Но ему хотелось всего и сразу. Кончилось дело тем, что ухажер и его приятели, хорошенько выпив, заманили девицу за город (как в песне поется: «Поедем, красотка, кататься!»). С прогулки девица вернулась под утро, в слезах… и прямо в полицейский участок.

Несколько лет спустя другой житель тихого омута, четырнадцатилетний подросток, ночью топором зарубил родного отца. Перед потрясенными соседями и чинами полиции мальчонка оправдывался тем, что он, как Мцыри, хотел воли, а отец ему ее не давал…

Любопытство в обществе возбудило убийство мелкого чиновника и домовладельца Лейхфельда, совершенное на любовной почве. В один непрекрасный день в дворницкую дома возле Покровской площади, покачиваясь, вошел бледный полуодетый молодой человек и заявил, что он ранен. За ним следом прибежала взволнованная женщина, стройная худощавая брюнетка со жгучими, по-восточному блестящими глазами. Прибывшая полиция выяснила, что молодой человек – Лейхфельд – ранен револьверным выстрелом в грудь, а стреляла в него эта самая «восточная женщина», оказавшаяся, по наведении справок, его сожительницей Александрой Рыбаковской. Тем временем раненому стало совсем плохо, его увезли в больницу, где он несколько дней спустя скончался. Следователь успел допросить его в больнице, но показания потерпевшего были противоречивы: он то лепетал что-то о несчастном случае, то обвинял сожительницу в злодействе. Что касается Рыбаковской, то она утверждала, что ранила своего возлюбленного нечаянно: рассматривала револьвер, вертела его, шутя, в руках, а он возьми и выстрели.

Но суд выяснил о Рыбаковской много компрометирующих ее подробностей. Она долгое время вела весьма предосудительный образ жизни бульварной барышни и содержанки, сожительствовала одновременно с разными джентльменами, а в последнее время всячески старалась принудить Лейхфельда к женитьбе на ней. С этой целью симулировала болезнь, чахотку (хитрая бестия тайком пила бычью кровь, ее потом рвало, каковое явление она выдавала за кровохарканье). Более того, родив в свое время ребенка, она преспокойно отдала его в сиротский дом, а позднее, желая покрепче привязать Лейхфельда к себе, скрытно взяла чужое дитя из приюта, выдавая его за своего сына от Лейхфельда. Несмотря на эти фокусы, сожитель все более тяготился ею, вел дело к разрыву… И тут прозвучал выстрел.

Рыбаковскую осудили за преднамеренное убийство. Приговор был суров. Не возымели успеха попытки защитника К. К. Арсеньева вызвать сочувствие к своей подопечной аргументами типа «среда заела» и выжиманием слезы намеками на то, что в детском возрасте несчастная стала жертвой жестокости и беспутства своего отца (что именно имелось в виду, защитник не пояснил). Присяжных и судей раздражило поведение подсудимой: она долго скрывала свое настоящее имя и происхождение, водила суд за нос, выдавая себя за «персидскую княжну Омар-Бек». Кроме того, и в одиночной камере Дома предварительного заключения она не теряла времени даром, вследствие чего забеременела. Из-за этого обстоятельства суд приходилось несколько раз откладывать.