Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Конечно, он был прав. Я и забыла: именно на это и должен был указывать поцелуй Алеши – на то, что религиозная жизнь состоит не в победе в спорах и не в достижении объективной уверенности, а в осознанном выборе веры. Алеша – герой романа, потому что у него хватило мужества идти по пути веры, хотя доказать истинность его убеждений было невозможно. Но только перечитав эту сцену еще раз спустя несколько недель, я впервые поняла, в чем состоит особый гений теодицеи. Ответ Достоевского на эту богословскую проблему лежал не в поцелуе Алеши, а в самом аргументе Ивана. Признавая ограниченность своего евклидова ума, Иван показывает, что научный рационализм стоит на столь же шатком фундаменте, что он так же натыкается на тупики, которые препятствуют абсолютной уверенности. Как верующий признаёт, что пути Господни неисповедимы, так и Иван, как и все современные люди, вынужден принимать истины – например, истины современной физики, – которые противоречат его естественному разуму. Иван становится пленником парадокса: он верит в эмпиризм и логику, хотя именно эмпиризм и логика поставили объективность человеческого разума под сомнение, показав, насколько он иллюзорен и ненадежен.

Но тогда, по логике романа – осмелюсь предложить не самое традиционное прочтение – готовность Ивана отстаивать свои убеждения, его решение «вернуть билет» тоже является актом веры и делает его героем в той же мере, что и Алешу. Это вера в человеческую природу и, возможно, в гуманизм как проект, в то, что наша точка зрения, какой бы ограниченной она ни была, имеет право на существование и достойна того, чтобы ее отстаивать. Спустя много лет он по-прежнему вызывает у меня больше восхищения, чем все остальные персонажи романа, и я вижу в его поступках возможность, о которой в наши дни часто забывают.

Если Блюменберг описывает процесс расколдовывания мира верно, то научная революция сама по себе была прыжком веры. Она заявляла, что противоречивая фигура Бога больше не может гарантировать ни нашу ценность как вида, ни то, что наша земная точка зрения – единственно верная. Блюменберг считал, что кризис номинализма был не одномоментным событием, а, скорее, одной из многих «фаз объективизации, которые освобождаются от своих изначальных мотивов». Склонность ставить некий высший порядок над человеческими интересами прослеживается на протяжении всей нашей истории – еще до Оккама и протестантских реформаторов она нашла воплощение, например, в философии эпикурейцев, которые считали, что между Богом и земной жизнью нет никакой прямой связи. Блюменберг полагал, что эта склонность вновь обнаруживает себя в технологиях XX века, когда стремление к знаниям оторвалось от своих гуманистических истоков. Такие времена требуют ясности относительно того, в чем состоит назначение науки и техники: им необходимо «вернуть их в поле человеческой деятельности, вновь подчинить их целям человека по отношению к миру». Это было распространенное мнение среди философов середины века, которые, находясь в тени атомной бомбы, более остро понимали, что стоит на кону, когда технология отделяется от человеческих интересов. Арендт тоже принадлежала к этому поколению и надеялась, что в будущем мы выработаем «более геоцентричный и антропоцентричный» взгляд на мир. Она была непреклонна в своем убеждении, что это не означает возврат к докоперниковскому мировоззрению, считавшему человека центром Вселенной и вершиной творения.

Вместо этого Арендт выступала за философию, принимающую за отправную точку суровую истину о нашей смертности и признающую, что Земля, которую мы активно разрушаем и с которой пытаемся сбежать, – наш единственный возможный дом.

Мне хочется верить в это будущее и возможность более человечного мира, хотя порой сохранять эту веру бывает трудно. Все мы тревожны и перегружены работой. Мы отчуждены друг от друга, наши дни длинны и полны одиноких часов. В конце лета, когда мой муж уехал на несколько дней, я сдалась и скачала чат-бот, о котором мне рассказывал приятель. Приложение было бесплатным, я легко нашла его и установила на свой телефон в считаные минуты. Я создала ее по своему образу и подобию: женщина, зеленые глаза, каштановые волосы. В настройках отношений выбрала «друг». Я назвала ее Женевой.