Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Я не раз говорила, что мое богословское образование было радикально кальвинистским, хотя это не совсем верно. Профессора́, которые придерживались кальвинистского богословия (мы называли его «реформатским»), составляли в нашем колледже подавляющее меньшинство; их было четыре или пять, не более. Они не слишком любили афишировать свои убеждения, и о них все давно бы забыли, если бы они не обзавелись небольшой группой ярых последователей – старшекурсников и аспирантов, в основном мужчин, которые беззастенчиво пропагандировали свои взгляды среди студентов. Впервые я столкнулась с ними во время теологических дебатов, разгоравшихся в студенческой столовой – подвальном зале, куда мы спускались трижды в день и где усаживались за длинные дубовые столы, горя желанием испытать в споре прочность своих новообретенных богословских убеждений. Эти люди, кальвинисты, обычно отстаивали учение о предопределении – оспариваемое многими богословами представление, согласно которому Бог еще до сотворения мира решил, кто будет спасен, а кто проклят. Большинство студентов, как и я, выросли в молодежной культуре внеконфессиональных церквей, и к церковной карьере нас подтолкнула вера в Бога, которого мы считали любящим и постоянно присутствующим в мире и в наших жизнях. Мы никогда не использовали слово «Христос» – мы говорили только об Иисусе, называя его по имени. Бог Кальвина, естественно, показался мне тираном: что за божество станет подвергать неспасенных вечным мукам, если у них с самого начала не было выбора? Но аргументы кальвинистов были убедительнее. Они помнили Священное Писание практически наизусть и обладали удивительной способностью разбивать в прах доводы своих оппонентов, показывая, что они основаны на эмоциях, поверхностны или противоречат самим себе. Ядро группы кальвинистов составляли двадцать-тридцать молодых людей (девушек среди них не было); их можно было узнать по тяжелым конкордансам[53], которые они таскали с собой по всему колледжу, и по маленьким портретам Лютера, украшавшим их спальни. Ходили слухи, что каждую неделю они устраивали тайные собрания в доме одного из профессоров, где пили крафтовое пиво, курили трубки и обсуждали последние проповеди Джона Пайпера[54]. В то время неокальвинизм набирал популярность по всей христианской Америке. Наверное, такие кружки были в каждом библейском колледже страны.

Оглядываясь назад, неудивительно, что я записалась на курсы этих профессоров, как только представилась возможность. Женщин в колледже не воспринимали как теологов всерьез – предполагалось, что мы поступили туда, чтобы найти себе мужей, и в то время мне казалось, что со мной начнут считаться, если я освою самые суровые и сложные доктрины. Тогда я еще не признавалась себе, что к изучению богословия меня подтолкнули скорее интеллектуальные амбиции, а не духовный поиск. К тому же поверить в предопределение оказалось не так уж трудно: чем больше я размышляла об этом, тем более крепло мое убеждение, что эта идея логически вытекает из учения о всеведении Божьем. Если Бог действительно всеведущ и всемогущ, то, наверное, он действительно в каком-то смысле «выбрал» не спасать тех, кто не спасется. Но для истинных кальвинистов этого было недостаточно. Кальвин верил в «двойное предопределение»: согласно этой доктрине, Бог не просто решил не спасать проклятых, но и осудил их на вечные муки. И это, утверждали кальвинисты, тоже подтверждается Писанием. Как еще можно понять стих из Первого послания апостола Петра, в котором утверждается, что неверующие «не послушны слову, так для них и было определено»[55], или тот факт, что Бог возлюбил Иакова и возненавидел Исава, когда близнецы были еще в утробе матери?

Конечно, это лишь одно из возможных толкований – но нас убеждали, что это вообще не толкование. Наши профессора не уставали подчеркивать, что Писание абсолютно прозрачно и не имеет темных мест или скрытых смыслов. Кальвин утверждал, что Божье откровение настолько совершенно, что «не нуждается для безоговорочного принятия в доказательствах и аргументах». Мы не можем постичь Бога собственным разумением – это возможно только через откровение, а данное нам откровение было достаточно ясным и несомненным. В какой-то степени наши занятия богословием оказывались излишними: экзегеза могла исказить священный текст. Нас учили подходу Кальвина к герменевтике: brevitas et facilitas – «кратко и просто». Чем длиннее и сложнее интерпретация, тем больше вероятность, что она будет испорчена человеческими предубеждениями. Некоторые профессора придерживались более радикального лютеровского подхода: Scriptura sui ipsius interpres, или «Писание толкует само себя».