Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

На это противоречие, характерное для Нового времени, указывает Ханна Арендт в «Vita activa». С одной стороны, кажущаяся упорядоченность мира – элегантность физических законов, практическая польза математики – заставляет нас поверить, что наш разум создан по образу и подобию Вселенной, что «процессы и события в бесконечно малом… следуют тем же законам, прочерчивают те же траектории, что и планеты или солнечные системы». В заколдованном мире эта упорядоченность служила доказательством вселенского единства, свидетельствуя о присутствии Бога во всем существующем, но современного человека она неизбежно приводит к картезианскому сомнению – подозрению, что этот воспринимаемый нами порядок есть иллюзия, результат какого-то обмана чувств. У нас есть все основания для таких подозрений, утверждает Арендт. Со времен Коперника и Галилея наука опрокинула все привычные представления о реальности и выдвинула тезис, что наше чувственное восприятие ненадежно. После появления общей теории относительности и квантовой физики этот тезис стал казаться неоспоримым: «…причинность, необходимость и закономерность суть категории, присущие человеческому мозгу, и как таковые они приложимы только к повседневному опыту прикованных к Земле существ». Мы ищем архимедову точку в надежде, что наука позволит нам преодолеть ограничения нашего восприятия и увидеть мир объективно. Но мир, который открывает нам наука, оказывается таким причудливым и далеким от нас, что, пытаясь посмотреть на него с точки зрения, отличной от человеческой, мы неизбежно сталкиваемся с собственным отражением. «В этом случае, – пишет Арендт, ссылаясь на декартовский мысленный эксперимент, – действительно словно какой-то злой дух делает тщетными все усилия человека в точности и на опыте познать что-либо помимо себя»[51].

Это не значит, что архимедова точка отныне в принципе недоступна. В своем эссе 1963 года «Покорение космоса и статус человека» Арендт рассматривает эту проблему Нового времени в свете развития технологий. Самое странное, отмечает она, состоит в том, что, хотя наши теории об устройстве мира ограниченны, упрощенны и, может быть, вообще ошибочны, в приложении к технике они «работают». Хотя никто не понимает, что квантовая механика сообщает нам о мире, вся компьютерная эра – включая полупроводники, начиная с самого первого транзистора, созданного в 1947 году, – опирается на выверенные модели квантового поведения и надежные квантовые уравнения. Проблема не только в том, что мы не можем понять мир, но и в том, что мы теперь способны встраивать его непостижимую логику в наши машины. По словам некоторых ученых, отмечает Арендт, компьютеры способны делать «то, чего человеческий мозг не в состоянии уразуметь». Курсив здесь обязателен: дело не только в том, что компьютеры могут превзойти нас в интеллектуальной мощности – они выполняют задачи быстрее, чем мы, и находят более эффективные решения, – но и в том, что они действительно могут понимать мир так, как мы неспособны. Это предположение казалось ей особенно тревожащим. «Если вдруг окажется правдой, что мы окружены машинами, действий которых не способны постичь, – пишет Арендт, – то это будет означать, что теоретические трудности естественных наук на высшем уровне вторглись в наш повседневный мир»[52]. С учетом последующего развития компьютерных технологий это заключение оказалось удивительно проницательным.

Алгоритм

11

В 2008 году Крис Андерсон, редактор журнала Wired, призвал оставить позади эпоху современной науки. В этом заключалась основная идея его довольно резкой, широко разошедшейся статьи «Конец теории: как научный метод устаревает в свете Великого потопа данных». Андерсон рассмотрел некоторые из неразрешимых противоречий в физике и биологии, хотя его аргументы распространялись на все дисциплины – от квантовой механики до социальных наук. Нам давно известно, утверждает он, что наши теории несовершенны, даже если они «работают» на практике; по остроумному выражению статистика Джорджа Бокса, «все модели ошибочны, но некоторые из них полезны». Однако Андерсон считает, что этот прагматичный подход утратил свое значение, когда на сцену вышли большие данные. Мы живем, пишет он, в «самую измеряемую эпоху в истории» – эпоху облачных вычислений, когда появляется слово «петабайт» (единица информации, эквивалентная примерно 799 миллионам копий «Моби Дика»). Если в эпоху Просвещения считалось, что накопление эмпирических данных даст больше знаний, то сейчас эта идея подошла к своему саморазрушительному пределу. Информация теперь производится и хранится в столь огромных масштабах, что ее невозможно «визуализировать во всей ее полноте». Ни один человеческий разум не может осмыслить такие объемы данных. Мы тонем в «Великом потопе данных», в этих масштабах наши научные методы оказываются бесполезны.