Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

«У истоков искусственного интеллекта стоит древнее желание создавать собственных богов», – пишет Памела Маккордак в своей книге «Машины, которые думают» (1979). В этих словах слышен отголосок вольтеровского афоризма о том, что если бы Бога не существовало, его следовало бы придумать. Естественно, на протяжении веков мы придумывали и перепридумывали Бога не с помощью науки, но с помощью теологии, и божество каждой эпохи свидетельствует о потребностях и желаниях создавших его людей. Несмотря на то что искусственный интеллект постоянно описывают в религиозных терминах, теологические позиции его создателей и сторонников обычно определяют неверно. Доктрина, формирующаяся вокруг искусственного интеллекта, – это отнюдь не пережиток Темных веков. Ничем не ограниченное, абсолютно отличное от человека божество, которое описывают технофилософы, – это Бог Кальвина и Лютера, Бог Нового времени. Вопрос в том, почему мы решили воскресить этого Бога из мертвых и почему спустя столько лет он все еще кажется нам привлекательным.

Строго говоря, Темные века называются «темными» потому, что мы мало знаем об этой эпохе (объемы произведенной в этот период информации действительно невелики). Но этот термин часто используют, подразумевая нечто противоположное Просвещению, – в соответствии с популярным мифом, что средневековое христианство было враждебно по отношению к учености и знаниям. На самом деле философы-схоласты относились к возможностям человеческого разума с оптимизмом – об этом свидетельствуют многочисленные логические доказательства существования Бога. Богословие этого периода в значительной мере находилось под влиянием платонизма и опиралось на представление о том, что и Бог, и мир природы поддаются познанию. Считалось, что человеческие идеи и понятия соответствуют вечным, трансцендентным «универсалиям», которые человек может постичь с помощью lumens naturalis, света разума, соответствующего рациональному устройству космоса. Для Фомы Аквинского книга Иова была не притчей об ограниченности человеческого рассудка, а иллюстрацией того, как человечество постепенно постигает окончательную истину.

Ситуация начала меняться в конце Средневековья. Послевоенный немецкий философ Ханс Блюменберг, автор книги «Легитимность Нового времени» – одного из главных текстов о расколдовывании мира замечает, что примерно в середине XIII века богословы начали сомневаться, что мир был создан для блага человека. Фома Аквинский считал: во Вселенной есть все, что в принципе может существовать; наш мир – не просто лучший, но и единственный из всех возможных миров. Однако вскоре после его смерти эта точка зрения подверглась критике – утверждалось, что она ограничивает всемогущество Бога. Некоторые богословы утверждали, что Бог мог создать множество миров, каждый со своими собственными законами. Как и все теории мультивселенной, этот мысленный эксперимент привел к тому, что наш мир стал казаться случайным, одним из множества возможных. Хотя, в отличие от современной физики, которая ценит теорию мультивселенной как раз за то, что она объясняет условия существования нашего мира простым стечением обстоятельств, средневековые богословы пытались защитить всемогущество Бога. Они верили не в то, что Бог на самом деле создал другие миры, а лишь в то, что он мог это сделать. Этот аргумент должен был показать, что не существует никаких универсальных, вечных законов, которые были бы выше самого Бога и которые могли бы ограничить его в акте творения.

Этот довольно узкий теологический спор в итоге способствовал отказу западной философии от учения об универсалиях – представления о том, что человеческие понятия соответствуют вечным истинам, как платоновские идеи, – и мир стал, по выражению Блюменберга, «радикально контингентным». Доктрину, родившуюся в результате этих дебатов, обычно называют номинализмом. Для номиналиста «справедливость» и «человечность» – это не универсальные истины, а условные названия, которые мы даем характерным чертам, которые наблюдаем у разных объектов. (Джон Стюарт Милль однажды назвал номинализм верой в то, что «нет ничего общего, кроме имен».) Номинализм часто ассоциируется с именем Уильяма Оккама, английского монаха-францисканца XIV века. Он учил, что Бог радикально отличается от своего творения и не ограничен ни моралью, ни рациональными законами. «Причина в том, что Бог этого пожелал, и другой причины искать не следует», – писал Оккам. Отсюда следовало, что человеческий разум – это конструкция, свойственная только нашему виду, а не отражение рационального космического порядка. Созерцание и самоанализ перестали считаться надежными средствами постижения истины: разум превратился в комнату, полную зеркал, и его отношения с внешним миром вдруг стали неопределенными.