Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Коммерческие предприятия занимались прогнозированием убытков на протяжении веков – в таком использовании статистики нет ничего нового. Хотя, как мне кажется, она неслучайно рассказала мне эту историю именно в тот момент, когда продвинутые методы прогностической аналитики впервые оказались в центре общественного внимания. Тогда в крупных американских изданиях то и дело появлялись заметки о жутковатой, почти сверхъестественной проницательности этих систем – включая ставшую классической историю о том, как Target «догадалась» о беременности девочки-подростка на основании ее истории покупок раньше, чем об этом узнали родители. В эру больших данных то, что когда-то было благоразумными предположениями, превратилось в своего рода прорицания. Правда, как заметила моя подруга, точность этих предсказаний наводит на мысль (или, по крайней мере, на интуитивное ощущение), что поведение человека детерминировано, что решения, которые мы считаем спонтанными или свободно выбранными, – это всего лишь итог длинной и жестко обусловленной причинно-следственными связями цепи событий. Аргументы в пользу детерминизма часто возвращаются к вопросу о предвидении, а в некоторых случаях обращаются к фигуре некоего предсказателя. Ученый XIX века Пьер-Симон Лаплас предположил, что если бы существовал разум, осведомленный о текущем состоянии любого атома во Вселенной, то он мог бы предсказать и любое будущее событие. Богословие Кальвина идет на шаг дальше: божественный разум существует вне системы и не только предвидит, но и контролирует ее будущее. Именно тут картинка и становится неясной. Думаю, рассказ моей подруги так мне запомнился, потому что он в точности передает мое замешательство по поводу отношений между провидением и свободой: в какой степени акт предсказания приводит к воплощению ту самую судьбу, которую он предвидит?

Это, наверное, по-своему иронично, что именно доктрина о предопределении в итоге спровоцировала мой кризис веры. Сомнение – естественный спутник религиозности, и это был не первый раз, когда я испытывала колебания. Но после чтения Кальвина и Лютера стало невозможно не задаваться вопросом, не являются ли мои возражения против божественной справедливости доказательством того, что я сама не принадлежу к избранным. Откуда бы еще взяться таким вопросам, если только я не была в числе неспасенных? Мои сомнения стали казаться мне безвыходными. Это был замкнутый круг: сомнения подтверждали, что я проклята, каждая незначительная еретическая мыслишка, казалось, свидетельствовала о том, что я испорчена и обречена на ад. Чем более вероятной виделась мне эта судьба, тем более абсурдным казалось наказание за то, что было вне моего контроля, и это только усиливало сомнения. Учение о предопределении было похоже на китайскую ловушку для пальцев: чем отчаяннее я пыталась с ней бороться, тем более прочной и цепкой казалась ее логика.

Особенно невыносимым в этом тупике было то, что я не могла выяснить, спасена или нет. Как и многих детей из евангелистских семей, меня воспитывали в наивной вере в вечную безопасность: спасен однажды – спасен навсегда; но, по Кальвину, абсолютная уверенность была невозможна. Божественная воля оказалась «черным ящиком». Только Бог знал имена, записанные в Книге жизни, и Бог понимал, чисты ли наши побуждения, лучше, чем мы сами. Невозможно было даже узнать, были ли сами сомнения предопределены – или это мой свободный выбор. «Повседневный опыт, – пишет Кальвин в своих „Институтах христианской религии“, – приводит вас к пониманию, что ваш разум направляется скорее Божьим побуждением, нежели вашим свободным выбором». Кальвинизм отрицал не только свободу воли, но и представление о личности как таковой. Признать, что разум контролируется Богом, значит стать машиной. А еще это значит признать, что сердце – это тоже «черный ящик», полный потаенных желаний и сомнительных мотивов, истинные причины которых остаются скрытыми от сознания.

Именно об этой тревоге пишет Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма». Протестантизм, по его словам, ввел в западную культуру незнакомое ей прежде навязчивое сомнение относительно собственного статуса в вечности. Если человек не знает, избран он или нет, то будет изо всех сил стараться вести себя так, будто избран, хотя бы для того, чтобы облегчить душу. Люди будут делать все, что от них требуется, поскольку никакие гарантии не смогут убедить их, что эти усилия окупятся. Из этого сомнения родилась уникальная энергия: протестантская трудовая этика – дух трудолюбия и самоконтроля, – которая создала необходимые условия для подъема капитализма. Но если верить моему собственному опыту, сопротивление механизмам судьбы приводит к противоположному эффекту. Если у вас есть основания полагать, что ваши худшие подозрения верны, бороться с ними становится бессмысленно.

* * *