Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Апофеоза это учение достигло в работах реформаторов-протестантов. Замечание Кальвина о том, что «ни одна капля дождя не прольется без воли Божьей», в Средние века прозвучало бы дико, как и утверждение Лютера о том, что божественная справедливость «вполне чужда нам самим». Протестантская теология породила множество мрачных доктрин, пронизанных предчувствием божественного наказания. В прошлом христиане могли искать отраду в обещаниях вечной жизни и грядущего Царствия, но это средневековое утешение было разрушено доктриной предопределения, согласно которой верующие не могут узнать, спасены они или нет. Бог реформаторов – это Бог, который ни в чем не отвечает перед человеком и одновременно винит его во всех бедах этого мира, но при этом скрывает от него, спасен тот или обречен на вечные муки. В чем бы человек ни был уверен раньше, теперь он оказался обречен на тревогу и сомнения.

Блюменберг пришел к выводу, что именно номинализм, получивший широкое распространение в протестантском богословии, вызвал к жизни Просвещение, расколдовывание мира и научную революцию. Травма от утраты универсалий привела к невыносимой ситуации, достигшей пика в мыслительных экспериментах Декарта: он настолько не доверял своему разуму, что ему не казалось безумным предположение, будто Бог каким-то образом обманул его, внушив ему мысль, что у квадрата четыре стороны или что два плюс три равно пяти. Из-за растиражированного представления, что Новое время началось с Декарта лично, часто создается впечатление, что современная эпоха возникла ex nihilo[68], без каких-либо предпосылок. (Декарт и сам приложил руку к созданию этого мифа, построив свои «Размышления» по образцу мифа о сотворении мира из книги Бытия.) На самом деле его философия была реакцией на вполне конкретный теологический кризис, который она стремилась разрешить. Декарт заявлял, что физика должна отказаться от учения о конечных причинах, ведь цели Бога непознаваемы (как он пишет в «Принципах философии», «мы не должны настолько полагаться на себя, чтобы думать, что знаем Его намерения»). Что еще важнее, вывод Декарта о том, что с абсолютной уверенностью мы можем полагаться лишь на собственный разум, был аргументом против номинализма – и единственным способом выйти за его пределы. Если человек не может опереться на трансцендентную реальность, чтобы утвердить себя и свои ценности, и не может быть уверен в непредсказуемых высших силах, то единственное, что ему остается, – самостоятельно определять свою собственную ценность и свою судьбу. Единственная альтернатива, которую оставлял человеку Бог номиналистов – это «альтернатива естественного и рационального самоутверждения», – пишет Блюменберг, и это самоутверждение привело к рождению гуманизма. Эмпиризм тоже был реакцией на утрату универсалий – «радикально контингентный» мир, в основе которого не лежит никакой разумный порядок, должен постоянно проверяться и испытываться – и он же в итоге сделал фигуру Бога излишней: Божественный дух и дух человеческий были настолько чужды друг другу, что могли функционировать, полностью игнорируя друг друга. «Номиналистский Бог – это избыточный Бог, – пишет Блюменберг, – на его месте вполне можно представить вихри, вызванные случайными изменениями в траектории атомов, из которых складывается мир».

Блюменберг считал, что мы не сможем понять себя как людей Нового времени, не учитывая значение породившего нас кризиса. Многие «новые» идеи, появляющиеся в наши дни, оказываются всего лишь попытками ответить на вопросы, дошедшие до нас из более ранних эпох, вопросы, которые утратили связь с контекстом средневекового христианства, кочуя из одного века в другой, из богословия в философию, из философии – в науку и технику. Во многих случаях, пишет Блюменберг, эти вопросы даже не упоминаются напрямую, но они служат подтекстом для многих проектов современности. Мы снова и снова возвращаемся к месту преступления, но делаем это вслепую, не в силах узнать или идентифицировать проблемы, которые кажутся нам лишь смутно знакомыми. Не разобравшись в собственной истории, мы обречены на повторение решений и выводов, в прошлом уже показавших себя как неудовлетворительные.

Возможно, именно поэтому призрак кризиса субъективности, с которым столкнулись Кальвин, Декарт и Кант, продолжает преследовать наши дебаты о квантовой физике и наши теории разума. Эти дебаты снова и снова возвращаются к разрыву между субъектом и миром, а теории разума до сих пор не могут доказать реальность даже самого непосредственного сенсорного опыта. Громче и настойчивее всего отголоски этого сомнения звучат в разговорах о новых технологиях, призванных преодолеть ограничения нашего прикованного к Земле разума и восстановить нашу нарушенную связь с трансцендентной истиной. Искусственный интеллект начался с желания создать бога. Неслучайно божество, которое мы создали, жутковатым образом напоминает того, кто с самого начала втянул нас в эту историю.

12