Бог хочет видеть нас другими

Квадраты 22, 23 и 24 — моя зона ответственности, так у нас распределено. Апостол выбирается наружу, чтобы запустить мой дрон. АК висит у него на шее и стесняет движения. Мой автомат у меня между ног, под столом, и тоже меня стесняет. Никак не привыкну к автомату, а Цикада мне говорил, что автомат должен стать частью моего тела. Совсем другое дело моё железо. В софте я дока.

* * *

Поднявшийся к вечеру ветерок выдул из лесочка пороховую вонь. Приятно пахнет осенней прелью и сырой землёй. Апостол возится неподалёку с генератором. Я его не вижу, но смрадный дух солярки портит мирную свежесть воздуха. Рядом с ним на керосиновой горелке кипит, погромыхивая крышкой, алюминиевая кастрюля с картошкой. Картошка чищеная и уже подсолена. К ней у нас припасены консервы. Апостол откроет «Сайру» или «Бычки в томате», а может быть, и то и другое.

Течение моих мыслей сбивает еле слышная музыка, доносящаяся из блиндажа. Мэйби Бэйби. Тип-поп-речетатив, как потерявшая вкус жевательная резинка — и жевать противно, и выплюнуть неловко. Темнота ещё не настала, а на поверхности земли всё улеглось. Как-то быстро закончилась сегодняшняя атака. Мне удалось успешно посадить свой дрон. Он вернулся без повреждений, несмотря на все сегодняшние приключения. Я держу его в руках. Осматриваю. Прикидываю. Бычок висит у меня на нижней губе, как у заправского пахана. Сделать селфи и послать матушке? О, майгадабал! Цикада изъял у меня мобильник. Отдаст, когда вернусь на базу. Тогда обязательно напишу матери СМС. Или позвоню, или… Руки заметно дрожат. Завтра настанет новый день. Может быть, наши будут контратаковать и тогда…

— И что ты будешь делать тогда?

— Пойду на убийство. Апостол прикрепит к моей «птичке» ВОГ, и я сброшу его на противника. Если сброс будет удачным, то…

Пальцы мои ослабели, я едва не выронил «птичку».

— О, майгадабал!

Старик возник из ниоткуда, словно материализовался из воздуха. Он сидел напротив меня на поваленной лесине, высокий, тощий, сутулый, в нелепом пиджачишке и странно чистой обуви. На коленях потёртый кожаный портфель. Такой портфель был у нашего учителя географии. Помнится, из него всегда торчали свёрнутые в рулон контурные карты, которые он брал домой на проверку. Залипательный камбэг. Как же сюда добрался этот старик? Прилетел, как моя «птичка», по воздуху?

— Не пугайтесь, молодой человек. Я местный… самаритянин…

— ???

— Я из посёлка N. Вы могли видеть его через камеру вашего устройства. Разрушенная церковь, группа руин вокруг неё. Отсюда примерно километров пять, если по прямой. Утром весь N. был «серой зоной», а сейчас большая его часть занята противником. Они там сейчас окапываются…

— Вы пришли оттуда?

Я схватился за автомат. Старик поднял руки. Портфель соскользнул с его колен и плюхнулся на прелые листья. Обычный портфель, тощий, с латунным замком. Наверное, мой крайний возглас оказался достаточно громким, потому что из надвигающихся сумерек тут же возник Апостол. Он приветствовал старика как хорошего знакомого:

— Здравствуй, херав. У нас будет картошка. Обожди десять минут.

И Апостол исчез в земляной щели, подхватив с собой кипящую кастрюлю.

— Я пришёл с миром, — проговорил старик. — Моя фамилия Ольшанский. Пётр Петрович Ольшанский. Я учительствовал в N-ской школе…

Он печально улыбнулся. Жалость сдавила мне сердце. Я тяжело выдохнул, припоминая кого и когда я пожалел крайний раз. Почему-то очень захотелось рассказать старику обо всём, что произошло сегодня и о случавшемся ранее в моей жизни. Поделиться своими намерениями. Услышать его мнение. Я боялся упустить, потерять очарование момента, но я же помнил и о правилах вежливости. Сначала следует проявить интерес к делам собеседника, а уж потом нагружать его своими проблемами.

— Вы преподавали географию? — с надеждой спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

— Некоторые остряки почему-то именуют меня Призраком, но я существую. Я есть. Просто в самом начале войны меня завалило. Снаряд попал в мой дом. Стены схлопнулись над моей постелью…

— Надо мной сегодня тоже стены… схлопнулись… — выпалил я.

Старик молчал, ожидая продолжения. Но продолжили мы за богато накрытым столом. К картофелю, бычкам и сайре Апостол добавил несколько завалящих, но вполне годных к употреблению свежих огурцов и два апельсина.

— Праздник в честь тебя, херав! — воскликнул Плясун.

Мы черпали ложками разварившийся картофель. Куски рыбы накалывали на ножи (вилок в нашем хозяйстве не завелось), хрустели огурцами. Молчали. Я посматривал в сторону старика. Видел, как изменяется узор морщин вокруг его губ, как двигается его кадык, и острая жалость сжимала мне горло, мешая глотать. В глазах стоял туман. Я боялся уронить слезу, но всё-таки она сорвалась с ресниц и упала в мою тарелку, прямо на картофель.

— Мало посолил, брат? — участливо поинтересовался Плясун.

И тут меня прорвало.

— Понимаете, Пётр Петрович. Я не верил, что такое бывает… что такое может быть…

Старик отложил ложку и уставился на меня, ожидая продолжения.