Бог хочет видеть нас другими

Чёрт! Не видно ни зги! Этого только мне не хватало. Таким макаром фигуранты моего дела запросто перестреляют друг друга. Учитывая прижмуренное состояние Каценеленбогена, это совсем плохо. Чёртов туман войны покроет все следы.

Тем временем, перестрелка разрасталась. Теперь в ней принимало участие по меньшей мере четыре ствола. В коротких перерывах между очередями кто-то омерзительно высоким голосом звал какую-то Виталию. Виталия — это, наверное, девчонка-press, которая в полной отключке сейчас валяется под боком разъярённого Соломахи.

Стрелки часто меняли позицию для стрельбы, и мне не сразу удалось пересчитать их всех. Кажется, вместе с Шумером их было всё-таки трое. Четвёртый, гранатомётчик, торчал в том самом проёме, из которого давным-давно, а может быть, всего минуту назад, появился Шумер.

Стрелки лупили, не жалея боекомплекта. Прошло минут двадцать, а такое впечатление, что минул целый час, а может быть, всего минута. Время потерялось в дыму и грохоте. Я понимал, что Шумер и К° плотно обложили Соломаху, что у них достаточно боекомплекта, в то время как у Соломахи он может закончиться в любой момент. И тогда он сдастся. Или застрелится? Нет, они не станут его убивать. Если только случайно. Шальная пуля в тумане войны. И тогда Соломаху ждёт могила, общая с Каценеленбогеном? Чёрт! Только не это!

Я следил и за гранатомётчиком. Тот примостил на плечо свою трубу. Сейчас как даст. Шумер орал. В его широко открытом рту блестели поразительно белые зубы. Его рёв прорывался сквозь трескотню выстрелов.

— Неудачная позиция для стрельбы!.. Мякиш, смени позицию!.. Отдача вышвырнет тебя из окна! Расшибёшься!!!

— О, майгадабал!!! Командир!!! Я вижу Виталию! — взвыл миномётчик.

Он опустил трубу. Тело его обмякло. Плечи дрожали. Мне показалось, он плачет. Мякиш! Тимка! Брат!!!

— Смени позицию! — ревел Шумер.

Стрельба почему-то утихла. У Соломахи кончился боекомплект? Я схватил кусок кирпича, поднялся. Выждав самого благодатного момента, когда Тимка, смущённый воплями Шумера, задумался, усомнился, когда тело его утратило прочное равновесие, сделалось шатким, я со всей силы швырнул свой кирпич. Осколок угодил в середину Тимкиного туловища, туда, где у нормального человека расположена ремённая пряжка. Нет, я не промахнулся. Я угадал. Тим потерял равновесие. Тело его согнулось. Труба миномёта вывалилась из его рук и ахнула вниз, к моим ногам. Сам Тим некоторое время балансировал, размахивая руками, словно выбирая куда лучше падать, и, наконец, повалился лицом вперёд внутрь храма, прямо на меня.

Через мгновение мы оба лежали на боку. Я — на левом. Он — на правом, в обнимку с миномётной трубой. Я, крепко удерживая обоих, всматривался в такое знакомое и чужое, утратившее бороду лицо.

И вот к каким выводам я пришёл.

Тим больше не озабочен своим пищеварением. Он реже вычищает грязь из-под ногтей. Куда-то подевалась его обычная апатия. Теперь он нервен и резв. Он занят самым серьёзным, самым мужским делом на свете — войной. От того-то так почужело его лицо. А ещё Тим очень хочет стать хорошим солдатом, но пока у него не всё получается.

— О, майгадабал! Какой голимый треш… Ты, Герман… Откуда? — произносит он наконец.

— Я, — не без издёвки отвечаю я.

Он вспыхивает.

— Опять мне мешаешь?

— Твоя мать беспокоится о тебе.

— Я не хочу в Тбилиси. Хочу остаться здесь. Отпусти!

С чего бы это вдруг?

Но он вырвался из моих объятий, вскочил, ринулся в ту сторону, где залёг Соломаха. Теперь настала моя очередь реветь лесным вепрем.

— Тимур! Он опасен! Ты напрасно…

— Стоять! — вторил мне Шумер. — Я приказываю: стоять!!! Леший, Плясун, прикройте его!!!

Тим неловко и упрямо карабкается на кучу битого кирпича, за которой засел Соломаха. Волнение, а может быть, и страх сделали тело Тима совсем неловким. Он оскальзывается на подвижных обломках, падает, поднимается, карабкается и снова падает. А под дырявыми сводами храма всё ещё царит непонятная, опасная тишина.

— Соломаха! — ору я. — Не трогай его! Это младший сын Федора Помигуева. Он твой брат! Родной брат!!! Я обещаю тебе жизнь! Я обещаю тебе…

Я ору лежа на животе, прижимаясь щекой к шершавому, пахнущему порохом кирпичному мусору. Я опасаюсь новых длинных очередей и их следствия: рикошетящих пуль, ранящих осколков кирпича и ещё бог знает чего. Вдруг что-то наваливается на меня. Я слышу запах хорошего парфюма. Hermes или Armaf? А может быть, и что-нибудь подороже? @margo_pochez хорошо разбирается в таких вещах, ну а я, как говорится, лох.

— Послушай, там девчонка, Виталия. Нам надо достать её живой. Твой родственник лезет на рожон, потому что влюблён. Он наломает дров. Надо его остановить. Давай! Ты сможешь!

Чёрт! Этот командир умеет мотивировать своих бойцов, но я-то боец иного формата.

— Press ваша дочь?

Он молчит.

— Почём брали такой одеколон?

Он выматерился. Грязно. Длинно. Витиевато. Со знанием дела. Зло.

— Все мы тут родня… Побратались кровью. Давай, хватай Мякиша за ноги. Я помогу. Ты за левую. Я за правую.