Бог хочет видеть нас другими

Сказав так, Соломаха начал разоружаться. Он положил на битый кирпич несколько ручных гранат, снаряженные запасные рожки, нож, РПГ, АКМ. Всё старался делать бесшумно, дабы не нарушать молитвенного состояния Шумера. Дело испортил чих Виталии. Шумер обернулся.

— Чёрт! Простите. Кто-то тут нагадил. Воняет, а я не выношу.

Шумер воткнул свечу меж битых кирпичей, покрыл голову шлемом, застегнул ремешок, поднялся.

— Что это? — прорычал он. — Знакомая рожа. Зачем он тут?

— Это Соломаха. Помнишь? Назар Соломаха. Вот, привела, как договаривались…

— До каких пор ты…

— Но мы же договаривались, Юра…

— Юра? Это ты мне?!!

Шумер орал. Отрывистые ругательства выскакивали из его рта, как твёрдые звонкие горошины. При этом бледное лицо его ничуть не менялось. Даже в чёрных глазах не промелькнуло ни искорки гнева. Порой он переводил дух, и Виталии казалось: вот всё, истерика окончилась, но проходило несколько секунд и крик возобновлялся. Бессмысленный неконструктивный крик.

— Чому він кричить? Адже я ж зробив все, як він хотів…[101] — растерянно ни к кому не обращаясь, проговорил Соломаха, вклинившись в одну из пауз.

— Он не расстроен. Это состояние управляемой истерики, — ответила Виталия. — Скоро кончится.

— Хіба він не засмучений тим, що всі його люди загинули?[102]

— Говори по-русски, — прорычал Шумер.

— Я не вмію…[103]

— Ах ты… Врёёёшь!!!

Соломаха примирительно поднял руки.

— Нехай отсохнет мой язык. Но я готов идти сейчас. Идти вперёд. Я слышал, вы получили пополнение. Дай мне отделение. Я поведу его в бой. Ты же знаешь меня. Я хорошо умею воевать. Я пойду на Киев. Я дойду до самой Вены…

— До Вены, говоришь? Зачем тебе в Вену? — разом успокоившись, проговорил Шумер.

— Там могила моей жены. Она там похоронена, я знаю.

— Я с тобой! Я пойду с тобой куда захочешь. Куда надо!

Сказав так, Виталия схватила Соломаху за руку, но тот отдёрнул её, настороженно поглядев на Шумера.

— Она не пойдёт с тобой, но не от того, что я ревнив, — тихо проговорил Шумер. — Если что — не сомневайся. Это не моя женщина. Но она не пойдёт с тобой потому, что война — серьёзное мужское дело. Не для баб и не для детей.

— Мои ребята все погибли напрасно… А пана Володымыра Пивторака особенно жаль. Этот хоть и жив, а умом подвинулся… Как!..

Не закончив фразы, Соломаха опустился на колени и обхватил голову руками. Так сидел он долго, несколько минут, практически уткнувшись лбом в колени Шумера. Тот пристально и не мигая рассматривал его макушку.

— К сорока годам он облысеет и станет такой же, как все, — проговорил наконец Шумер, оборачиваясь к Виталии. — Но сейчас он красавчик и с разбитым сердцем, что для чувствительной барышни вроде Виталии Полтавской делает его ещё более привлекательным.

Виталия вспыхнула:

— Ты… вы ведь не убьёте его? Нет-нет. Я не уговаривала его. Он сам захотел. А я тут просто так… Он верующий человек… Ведёт Телеграм-канал. Я показывала тебе… вам…

Она говорила ещё что-то, слишком долго говорила. Шумер с каменным лицом отводил взгляд. Соломаха морщился. Шумер не выдержал первым.

— Герої 128 підрозділ ЗСУ — это ты?

Соломаха кивнул. Шумер выдохнул.

— А я-то думал, что это проплаченная кем-то агитка. Ну, хватит. Убитых мы оплакали, как полагается, а теперь надо двигаться вперёд. С долгими слезами война не воюется и дело не делается. До Вены, говоришь? Что ж, я не против. Ты пойдёшь вперёд, а я по твоим следам и с оружием наготове. И если что — запомни слова Юрия Хейфеца, Соломаха! — я выстрелю тебе в спину.

Соломаха поднялся, размял затекшие ноги. Теперь он снова стоял лицом к лицу с Шумером, если так можно выразиться. На полторы головы выше комбата, теперь уж он рассматривал купол его шлема. Виталия наблюдала обоих с опаской. Вдруг да от огненного взгляда Соломахи расплавится важный элемент командирского обмундирования?

— Какой-то там еврей будет меня ру… — Соломаха осёкся, поперхнувшись словом. — Жизни учить будешь…

Этими словами дерзость Соломахи не ограничилась. Смачный пузырящийся плевок шлепнулся на землю в сантиметре от комбатовского берца. Виталия прикрыла глаза. Шумер улыбнулся.

— Если ты, как утверждаешь, православный, верующий человек и чтишь заповеди Святой Церкви, то до конца своих дней ты будешь слушать и читать наставления именно евреев: Марка, Луки, Матфея и Иоанна. Это как минимум. Ну а до кучи ещё и меня. Хоть я и не святой, но тебе, православному, к наставлениям евреев не привыкать.

* * *

— На утре памяти неверной я вспоминаю пестрый луг, где царствовал высокомерный, мной обожаемый индюк. Была в нем злоба и свобода, был клюв его как пламя ал, и за мои четыре года меня он остро презирал. Ни шоколад, ни карамели, ни ананасная вода меня утешить не умели в сознаньи моего стыда.

Голос Тимура звучал едва слышно. Я услышал, как за моей спиной заплакала одна из двух пожилых и очень озабоченных женщин, мать Тимура.

— Что он говорит? Что? ЧТО?!!

@margo_pochez отодвинулась, чтобы я мог приблизиться к брату.

— Бредит о каком-то индюке, — проговорила она. — Что это может означать?