Бог хочет видеть нас другими

Старик умолкает, а я, преодолев позыв выскочить из вагона и отобрать у Шумера брата, укладываюсь на бок. Сейчас мне положено думать о Крутакове и @margo_pochez. Крутаков — это нить, потянув за которую можно размотать какой-нибудь клубок. А вдруг это окажется нужный нам клубок? @margo_pochez — это мой мужской долг. Что тут ещё скажешь? Выходит, я не орк и не осёл, а нечто третье, вроде Шумера. Эта благостная мысль смиряет меня с житейскими реалиями.

Без пяти минут три поезд трогается с места, унося нас со стариком в сторону Крымского моста. В полупустом вагоне тихо, но уснуть мне всё равно не удаётся. Через 10 минут на симку Тима приходит сообщение от какой-то Елены Петровны. В сообщении сказано, что к поезду дама не успевает, но готова встретить Тима на автовокзале Владикавказа в такое-то время и просит подтвердить встречу. Подтвердив встречу с Еленой Петровной, я засыпаю. Около шести утра я должен проснуться и сойти на станции Томашевская. А пока не забыть отправить сообщение контакту «Мама».

Глава 9 Голос правды в сердце человека

Так всегда бывает с бодуна. Лежишь на спине. Хочется блевать, но не блюётся. Хочется жрать, но лень тащиться за едой на кухню. Надо умыться, но невозможно оторвать голову от каменной подушки.

Да, я не дома. Я свалился с копыт, скорее всего, в каком-то парке, потому что из низко нависающего тумана торчат обломанные ветки деревьев. Я вожу вокруг себя рукой и нашариваю щебень и битый кирпич. Кроме того, несмотря на тёплую в целом погоду, лицо моё почему ужасно мёрзнет. Я прикасаюсь ладонью к подбородку и… обнаруживаю полное отсутствие бороды.

Теперь я обязан вспомнить, где и при каких обстоятельствах я похерил собственную бороду!

Я вожу рукой по своему телу и обнаруживаю лежащий поперёк брюха увесистый железный предмет, который после тщательной проверки оказывается автоматом с дулом, курком и прикладом. Куда положено вставлен рожок, и, возможно, он не пустой.

О, майгадабал!

От ужаса я принимаю сидячее положение и сблёвываю часть своего нездоровья на пыльный вонючий щебень.

Смаргиваю слёзы.

Озираюсь.

Я нахожусь внутри какой-то руины. Окна вынесены. Стены наполовину обрушены. Через провал кровли видны посечённые деревья. В прорехах стен лишь молоко затопившего всё окрест тумана. Тишина пугает. Слышны только частые хлопки: кто-то с упорством, достойным лучшего применения, лупит палкой по доске.

Начинаю припоминать проводы в Москве, озабоченные лица родственников, компанию солдат в плацкартном вагоне, сводного братца-армянина. «Мне вообще не важно, какой национальности человек. Главное, чтобы он был русским» — так говорил отец. Отец обоих своих сыновей искренне считал русскими. Странно. По логике моего отца, Герман Мартиросян — мой русский брат. Я встречаю Германа Мартиросяна в плацкартном вагоне. Волею Всевышнего мы с ним оказываемся на соседних полках. Потом происходит нечто, и я, лишившись бороды, оказываюсь вместе с чужим автоматом в этой вот руине.

О, майгадабал!

Ещё помню увечного мальца на двух протезах. Как же его звали? Кузнечик? Василий? Фёдор? Помню какого-то старца, возникшего словно из ниоткуда. Серое лицо в обрамлении сероватых волос и бороды, серый мешковатый костюм-двойка. Довольно новый и чистый. Под мышкой — кожаный портфель. Старик похож на привидение, и малец на протезах очень метко окрестил его Призраком. Были там и другие солдаты, лиц и имён которых мне не припомнить. Они, конечно же, тоже ехали на войну. Война!!!

Я уставился на автомат: дуло, приклад, курок рожок, остальные детали, названия и предназначения которых мне не известны. Кажется, так выглядит автомат Калашникова? Потом я уставился на собственные ноги, обутые в тяжёлые армейские ботинки на шнуровке. Не помню, как их шнуровал. Не хочу носить такую обувь. Я — мирный человек, и моя мать сойдёт с ума, если узнает, что я оказался на войне. А я оказался на войне — это факт. И эта лезущая в ноздри вонь — не запах выгребной ямы. Это пороховая вонь. Руины пахнут так, потому что в них угодил снаряд. Возможно, не один снаряд, а целых много. И все они были начинены порохом. И порох этот взорвался.

О, майгадабал!

Я ещё раз огляделся по сторонам. Заметил в дальнем от себя углу, где смыкались две полуразрушенные стены, какие-то бурые пятна. Я пополз в том направлении. Острые кусочки щебня впивались в мои колени, причиняя острую боль, но я терпел. Я опирался и на руки, но боль в ладонях не казалась столь острой, потому что на руках моих каким-то чудом оказались толстые перчатки без пальцев. Смущало то, что я не помнил, каким таким образом они оказались у меня на руках. Но более смущения меня одолевало странное любопытство, требовавшее обязательно и во всех подробностях рассмотреть кровавое пятно в углу, ибо кровавое пятно — это кринж и зашквар, это жестокий троллинг судьбы.

Почему-то в самом начале своего пути на четвереньках я был уверен именно в кровавом происхождении бурого пятна. Впрочем, кровь ведь могла принадлежать и какому-нибудь животному…