Бог хочет видеть нас другими

— Только что.

— А что ещё ты понял?

— Понял, что после 24 февраля мы пережили изгнание из рая. Увидели ангела с огненным мечом, стоящего у навсегда запертых для нас его дверей. Но это был не библейский рай — это рай новой веры, где мы ещё вчера были верными прихожанами. А теперь отлучены от церкви.

— Шо же это была за вера? — спросил из-за моей спины «киевлянин» по кличке Свист.

Пришлось держать ответ на это «шо». О, майгадабал! О, киевская псевдоинтеллигентность!

— Внешне она взяла многие признаки христианской, из которой когда-то выросла. Точно так же прихожане ходят к обедне по воскресеньям — только уже не в церковь, а в торгово-развлекательный центр. Там происходит регулярный ритуал святого причастия — в форме закупки в супермаркете «хлеба и вина», превращённых в божественные продукты, о сакральности которых по многу раз в день напоминает аутдор-реклама и индор-святилище — домашний телевизор. А для верности добавляет ещё и персональный складень — ноутбук, планшет, смартфон. Рутинное повседневное медиапотребление выполняет ту же функцию, которую когда-то выполняла вечерняя и утренняя молитва или намаз у мусульман: регулярной синхронизации. Только уже не с божеством, а с Современностью, упакованной в форме важных новостей, в курсе которых обязательно надо быть, чтобы не отстать от жизни. Рекламные ролики — это непрерывный рассказ о чуде, преображающем серую повседневность. Стоит лишь дотронуться до артефакта — продукта с нужным символом или образом, и к тебе прилетает волшебное существо, ангел; мир вокруг волшебным образом преображается и становится ярким и красочным. А потом, набрав полную тележку святых даров, вы идёте в кинотеатр, где вам показывают чудо — но это уже не история о крестном пути и воскресении, а волшебная сказка вроде «Пиратов Карибского моря», «Властелина колец» или «Гарри Поттера», где добрые сверхлюди торжествуют над злыми нелюдями.

— Я смотрел «Гарри Поттера», — проговорил Свист. — Мне не понравилось.

— А мне понравилось. Я смотрел с женой, — проговорил Карабас-Барабас.

При этих словах спина его неуловимо изменилась, приняв, как мне показалось, горестное положение. Да-да! Спина человека так же ясно выражает его чувства, как и лицо! Глядя на горестную спину Карабаса-Барабаса, я продолжал:

— Все мы до недавнего времени исповедовали одну религию. Это удивительная религия, в которой нет своей Библии, нет ни прошлого, ни будущего, ни начала времён, ни апокалипсиса, ни рождения, ни смерти. Есть тысячи прошлых — и все они являются сказочными киносюжетами; тысячи будущих — и все они тоже придуманы исключительно для вашего развлечения. В действительности же есть только Современность — и самой главной святыней выступает именно она. Доступ к ней строго иерархичен — новая коллекция одежды или новая модель смартфона выставлена на подиуме по премиальному ценнику, и за ней стоит очередь, при том, что все знают: через год она будет уже старой моделью, потому что выйдет более новая, и будет стоить в разы, если не в десятки раз дешевле. Но люди охотно платят эту премиальную цену, чтобы стать наиболее современными здесь и сейчас.

— Какого рожна ты всё это плетёшь? — возмутился Свист. — «У нас одна религия»! Не одна! Потому что я — украинец, а ты — москаль. Как ни умничай — всё равно москаль! Какой резон мне тебя слушать?

— Резоном, «объясняющей схемой» превосходства служит метамиф о технологиях. Где-то в трансцендентальной дали находятся сверхъестественные существа: Учёные, которые делают открытия, инженеры, которые превращают их в технологии, и компании, которые упаковывают эти технологии в масс-продукт для продажи; и вся эта фабрика чудес работает для тебя одного; ты — её заказчик и конечная инстанция, твой комфорт, удобство и удовольствие — то, ради чего она существует. Ты — царь мира и венец творения; не только видимый, но и этот невидимый мир волшебных помощников — твой, о потребитель. Разумеется, у тебя тоже есть обязательства. Ты должен откуда-то брать деньги, чтобы обменивать их на эти артефакты. Но, как теперь выясняется, не только это. Ты обязан всегда быть «на правильной стороне истории», исповедуя — публично, посредством того же складня для молитв (с надкусанным райским яблоком) — актуальный символ веры. Так вот…

— Так вот! — Карабас-Барабас снова обернулся. — Какой у тебя символ веры и какой у меня. Неужто одинаковые?

Пришлось соглашаться. Упс.

— Тот мир, что я описал выше, как раз таки сейчас пущен на слом. Потому-то и символы у нас разные. У меня пока устаревший, потребительский, а у вас…

Я хотел сделать им комплимент, просто так, на всякий случай. Зашквар так зашквар.

— У нас один символ — война, — проговорил Карабас-Барабас. — Верно, Свист?

— Соломаха, відпусти його! Який із нього ворог? Якщо відпустиш, то він і до своїх не дійде, пропаде дорогою[41].

Свист говорил на украинском языке в расчёте, что смысл его речи ускользнёт от меня и я не пойму, что совсем дурак.