Бог хочет видеть нас другими

— Откуда знаешь, что именно метадон?

— Я попробовал… И вообще, я разбираюсь в таких вещах… Действие некоторых препаратов на психику и моторику описано в литературе…

Казалось, командир смотрит на него с возрастающим интересом.

— Я ни при чём! Клевета! — проговорил патлатый коммунист. — Не имею отношения. Капеллан что-то мутит. Подставить меня хочет.

Командир молчал, взвешивая на ладони пакетик с метадоном.

— Что же стало с Соломахой? — брякнула девица. — С ним всё хорошо? Он не ранен?

— Если ранен, то капеллан его уже добил, — оскалился коммунист.

Девица осела на какую-то табуретку. В полумраке блиндажа было заметно, как побледнело её лицо.

— Ты думай лучше о себе, — прорычал командир без малейшей запинки произнеся неудобопроизносимую фамилию коммуниста. — Вернёмся к порошку. Тебя отпустили и в нагрузку наградили дозой…

— Сотней доз… — вставил коммунист.

— Это как у классика: я дал моему дяде яду — и через сорок восемь лет он скончался в страшных мучениях, — тихо проговорил Тим.

Командир несколько долгих мгновений внимательно и испытующе смотрел на него:

— А ты не дурак, — проговорил он наконец. — Жалко будет, если окажешься предателем. Мой позывной Шумер, зовут Юрием Михайловичем.

— Фамилия? — осведомился Тим.

— Хейфец…

— Воинский чин?

Апостол и Плясун дружно рассмеялись, а в углу блиндажа снова засветилось лицо Цикады. Лицо это чем-то напоминало белобрысую мордочку девицы-press. Оба лица светились неясным, словно потусторонним светом. Тим сглотнул. Ему приходилось бывать в православных храмах. В детские годы с отцом он не один раз прокатился по Золотому кольцу от Сергиева Посада и Переславля-Залесского, и до самой Костромы. Там, в храмах и музеях видел он такие лица. Шумеру он не моргнув глазом и соврал бы, но перед ними… Нет. Тимур давно и накрепко усвоил, что такое смертный грех.

— Чины были при царях, а у нас воинские звания, — проговорил Цикада. — Эх ты, философ!

— Я предатель, — тихо проговорил он. — Не сомневайтесь, предатель. Я не хочу воевать. Я никого не буду убивать. Даже капеллана. Даже этого вот…

Тимур кивнул на коммуниста.

— К трибуналу его, — заявил коммунист. — Наши ряды не потерпят такого!

Девица вскочила, с грохотом опрокинув табуретку. Лицо Цикады погасло. Апостол и Плясун затихли.

— Пошли вон отсюда. Все, — прорычал Шумер. — Вооон!!!

Предводительствуемые коммунистом, трое мужиков убрались наружу. Девица попыталась возражать, но была вынесена из блиндажа ловким хватом под мышки.

Так Тимур остался с Шумером наедине. Командир тяжело дышал. Его душил непонятный Тимуру гнев, но говорил он ровно, чётко выговаривая каждый звук, как диктор на радио.

— У нас тут строгие правила. У капеллана Уолли чуть-чуть пожиже, потому что тебя отпустили. Ты же не думаешь, что я впервые услышал о капеллане Уолли от тебя? Так вот. Правила такие. Первое. За дезертирство — расстрел.

— А дезертирство — это оставление позиции без приказа?

— Не только. Наркотики, алкоголь — это тоже дезертирство. Оставление раненных товарищей без помощи — это дезертирство…

— Понял…

— За дезертирство полагается расстрел. Понял?

Тимур молчал. Он пытался представить себе расстрельную команду, состоящую из Плясуна, Апостола и девушки в синем бронежилете с надписью «Press». Получалось плохо.

— Красные линии, — усмехнулся он. — Это такой зашквар, о котором сейчас много говорят. Врут. Это какой-то вселенский кринж. Приказ 277 в действии. На той стороне всё так и есть. А тут…

Шумер громко выдохнул, поднял с пола опрокинутую девицей табуретку, уселся. Налобье его шлема украшал зрачок видеокамеры. Тимур приосанился на случай, если командир ведёт видеозапись.

— Садись, — проговорил Шумер.

Тимур уселся так, чтобы выглядеть в объективе наиболее выгодно. Автомат он расположил прикладом вниз, зажал его коленями в наклонном положении. Теперь дуло смотрело в дощатую стену блиндажа. Он всё ещё боялся собственного оружия. Ах, если б они стояли лицом к лицу, то низкорослый Шумер смог бы снимать разве что его грудь. Мысль эта рассмешила Тимура и он улыбнулся.

— Камера выключена, — проговорил Шумер. — Не ссы. Я хочу потолковать за красные линии и предательство. На самом деле линия только одна, и она внутри тебя. Понял? Точнее не линия, а черта.

— Я понял. Есть поступки, которые совершать нельзя, но есть и то, что нельзя не делать в некоторых случаях… Это называется «не выходить за пределы».

— Нет-нет. Я не о том.