Бог хочет видеть нас другими

После подписания меморандума клоунада продолжилась ещё некоторое время. Общество сопоставляло сталинский стиль управления с путинским и находило в обоих не так уж мало общего. Главное, по их мнению, кричаще бросающееся в глаза различие: гораздо реже летят головы. По их мнению, сталинский СССР вообще ни разу не был обществом даже относительного равенства. Гигантская дифференциация даже на уровне потребления между «элитой» и «неэлитой» имела место быть. Но это компенсировалось тем обстоятельством, что значительная часть той самой «элиты» регулярно отправлялась из своих квартир и дач с домработницами на Бутовский полигон либо на Колыму. Равенство всех в бессилии перед карательной машиной снимало почти любые социальные противоречия той системы.

Дискус этих «православных» и «несоветских» «сталинистов», рождённых на рубеже 90-х и бежавших за пределы Родины от страха, развеселил меня и обескуражил. Они пытаются толковать о тоталитарности и неравенстве, которое не просто растёт, а становится наследственным, а массовых расстрелов и посадок «наверху» всё нет и нет. Они себя считают «элитой», но именно сталинские «расстрелы и посадки» и именно «наверху» — главный корень животного антисталинизма детей подлинной советской элиты. Ими тоже движет тот самый, буквально с молоком матери всосанный страх. А вот ключевую хрущёвскую идею, скрытый мотив «доклада о культе» — выделение «номенклатуры» как слоя, обладающего определённым привилегированным уровнем защиты от карательного аппарата, они определили верно.

Когда-то моя мать любила читать «Бесов». Отдельные фрагменты зачитывала мне вслух. И вот теперь, наблюдая за потугами Аззабуззы Ерика Жюниора и Соломона Ящека (уверен, Африканского он себе для антуража пририсовал), я вспоминал Федора Михайловича, который описал это всё на свой лад. Но самое занимательное в том, что этих самых бесов кто-то же взял в оборот. В мощь Крутакова я не верил. Но если не Крутаков, то кто?

* * *

Я ждал прихода Крутакова, и он явился через полтора часа после начала мероприятия, когда капуста и сосиски были съедены, пиво выпито, меморандум подписан, а нечестная компания под киршвассер приступила к десертам.

После небольшого препирательства относительно счёта — он показался Крутакову завышенным — мероприятие вступило в заключительную фазу. Крутаков занял место во главе широкого и длинного стола, в некотором отдалении от остальных и, главным образом, от прессы. Каждый из присутствующих по очереди подходил к нему для получения инструкций. Инструкции давались на английском языке всем, кроме Аззабуззы Ерика Жюниора, который, по-видимому, не знал иных языков, кроме родного и русского.

Расходились в соответствии с правилами конспирации, по одному.

Первыми покинули собрание аккредитованные журналисты, занимавшие соседний столик. Тотчас после их ухода столик заняла молодая женщина. Светлые её волосы диссонировали с тёмными, как омуты, глазами. Плотную её фигуру обтягивала слишком узкая, на мой взгляд, одежда. Слишком толсты были её брови, а накладные ресницы были так тяжелы, что, казалось, мешают моргать. Девушка мне понравилась своей детской неловкостью и открытостью — она с ходу заговорила с кёльнером по-украински, какой-то детской, бросающейся в глаза незащищённостью, которую не в состоянии скрыть человек, оказавшийся в одиночестве и не у дел на чужбине. И ещё. Я знал эту женщину. Я её видел на фотографиях и в сториз в Инстаграм @margopochez. Эта женщина, Снежана Соломаха, являлась запорожской одноклассницей моей жены. Зачем же Крутаков притащил её сюда? Это какой-то, прямо скажем, зашквар. Я почувствовал запах крови. В голове возникла неуместная, казалось бы, аналогия между простоватой Снежаной и героиней Достоевского, «аристократическим дитя», невестой Маврикия Николаевича[55].

Уходя, Грибоедов подмигнул мне, и я почувствовал себя участником какого-то глупейшего заговора. Так воспитанники детского сада замышляют заговор против сварливой нянечки.

И ещё. Помимо очевидной достоевщины, я впервые испытал на себе мощь того, что неглупые люди именуют vergüenza, или испанским стыдом. Но это уж, наверное, в компетенции Тимура.

* * *

Мы с Крутаковым остались vis-a-vis по разные стороны огромного стола.

— Поршень! Рад тебя видеть! Искренне рад и даже ждал, — проблеял Крутаков, ухмыляясь. — Желаешь примкнуть? Если так, то у нас испытательный срок даже для шпионов.

— Шпионы — это когда чужие. Своих называют разведчиками. Но я и не разведчик.