Бог хочет видеть нас другими

«Давай, научу вас целоваться — Мэйби в этом профи. Я тут одна тренировалась, не на помидорах. Кручу, выпало на девочку напротив. Ну c’mon, не стесняйся, детка, это очень просто»[61], а потом без перерыва «Судья дел моих, погаси во мне месть, Сожги страх остаться одному здесь. До седых прядей, я не хочу воевать, даю слово переплавить меч в распятие…». От прослушивания всего такого возникало дикое, почти невыносимое ощущение биполярки. К тому же я впервые в жизни тосковал по Тимуру. Уж этот-то меня успокоил бы. Уж он-то мне разъяснил бы, как в смартфоне у одной девочки умещается «25/17» и Мейби Бейби. И это далеко не полный её плейлист! Хотелось заткнуть уши. Хотелось выть, пить, петь тексты Высоцкого. Хотелось выскочить из обшарпанной «газели» и бежать следом за ней по обочине. Лучше упасть в пыль загнанным, чем потеть в какофонии подобных звуков.

Я бы так и страдал до самого Херсона, если б не короткая остановка в Николаеве, где водитель, как нарочно, запарковался возле каких-то смердящих пороховой гарью руин.

Пассажиры высыпали из «газели» на несвежий воздух, под мелкий моросящий дождь. Тут же стояла лебёдка. Два человека подцепляли к её крюку куски железобетонных конструкций. Третий, по-видимому слухач, просто бродил по груде руин, что-то высматривая. В железобетонном мусоре ковырялось несколько человек. Скорбь и озабоченность запечатлелись на их запылённых лицах. Где-то вне пределов видимости надрывно плакала женщина.

— Свежий прилёт? — спросила Олеся у машиниста лебёдки.

— Та не. Два дня уж прошло. А не всех ещё достали. Как пересчитали жильцов, так и прослезились. Три человека пропали без вести…

— Тихо! Объявляю режим полной тишины! — проговорил слухач.

Двигатель лебёдки тут же замолчал. Притихли и пассажиры «газели», и женские стенания прекратились. Слухач лёг на живот, прижался лицом к запылённым глыбам, замер. Я вернулся в «газель», чтобы заткнуть уши наушниками. Превыше любой из адских мук я боялся быть заваленным обломками собственного дома и долго умирать там. Для телефончика Снежаны у Олеси нашелся пауэрбанк, в самом телефоне, на удивление, годный плейлист. Под голос Sade мне опять вспомнился плацкарт маршрута Москва — Ростов-на-Дону, рассказ Цикады о Призраке, бритьё Тима. Боль от собственного предательства саднила, не давая покоя. Я искал убежища от неё на краю живописного венского парка, где, по идее, жизнь должна быть совсем иной. Однако именно там я почему-то встретил персонажа, так похожего на героя донбасского эпоса Цикады. Это какой-то замкнутый круг!

— Батюшка! Батюшка!

Кто это трясёт меня? В знак особого расположения вытаскиваю из ушей наушники. Вижу возбуждённое личико Олеси.

— …там под завалом человек. Он хочет, чтобы вы с ним поговорили. Он плачет, кричит. Паника.

— Олеся, разве вы не понимаете?

— ???

— Меня никто не рукополагал!

— Неруко… чего?

— Я не священник!

— Та ладно! Это не важно. Там, под завалами пацанчик. Четырнадцать лет. Мы сказали, что будет говорить батюшка… Он ждёт. Та шо вы в самом деле! Трудно чи шо? Пацанчик маленький…

Она показывала пальцами насколько мал пацанчик под завалом. Она тянула меня за руку, дёргала за полы подрясника. Сильная. Упрямая. Пришлось повиноваться. Шагая следом за ней к воняющим руинам, я снова и снова вспомнил Тимура. Его тоже кто-то трясёт и торкает, заставляя делать невозможное. Чёрт! Возможно, кто-то прямо сейчас стреляет в него. А может быть, он в плену?! А вот если б он сейчас оказался здесь, толку было б больше. Господи, сделай так, чтобы его не ранило, чтобы он не оказался под завалами подобно этому вот пацанчику. Не дай Бог ему оказаться в плену… Боже милостивый, обещаю больше не чертыхаться!

— Вот здесь он, здесь!

Слухач присунул меня к какой-то щели, заставил встать на колени.

— Требую тишины! — закричал он, и, обращаясь ко мне, добавил: — Слухай, батюшка. Он там. Ще живiй.

Я некоторое время вслушивался в тишину. Из-под пыльных плит действительно доносилось хныканье и громкое с хрипом дыхание.

— Я умираю… — услышал я.

— Он умирает… — передал я слухачу.

— Скажи ему, пусть потерпит. Вторая лебёдка уже в пути. С ней дело пойдёт быстрее. Тут никуда не возможно успеть вовремя. Неделю назад на улице Шевченко обрушилось два подъезда. Пять дней разбирали. Но ты ему этого не говори. Скажи, пусть потерпит маленько. Трохи пусть потерпит…

— Потерпи, милый… — передал я. — Тебе скоро помогут…

В ответ тихий плач. Я в недоумении переводил взгляд с тусовавшейся тут же Олеси на слухача и обратно.

— Шо вылупился? — взъярился слухач. — Або ты не поп? Або не знаешь, как говорить?

— Прочтите молитву, — проговорила Олеся.

— Я? Молитву?

— Та що ж це за попи такі пішли? Молитви не знає! [62]

Олеся приблизилась ко мне, зачем-то взяла за руку. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отнять руку. Она это заметила, улыбнулась:

— Екій ти дикий…[63]