Бог хочет видеть нас другими

Олеся достала смартфон. На мгновение меня посетила паническая мысль: сейчас она включит трек Мэйби Бэйби и парень под завалом насладится чем-то вроде «Я девочка с косичками, с блёстками на личике. Мысли неприличные связаны с тобой»[64].

— Вот, тут у меня есть… — бормотала Олеся, водя пальчиком по дисплею смартфона. — Что лучше подходит, «Богородица, радуйся» или «Дево Владычице, Матерь Человеколюбивого Бога»?

Она уставилась на меня с надеждой получить какой-то ответ, а малец под завалами тем временем начал подвывать. Если б я не знал наверняка, то вряд ли поверил бы, что такие звуки может издавать человек. Падшая душа в аду, может быть, и издаёт подобные звуки, но живой человек — нет.

— Он уже умер, — пробормотал я. — Он в аду.

— Трепло в подряснике! — фыркнул слухач и вырвал из рук Олеси смартфон. — Надо, чтобы он перестал плакать и паниковать. Тогда мы его вытащим живым. Ну-ка, что тут у тебя? Давай, отец. Повторяй за мной… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… не убоюсь зла…

— …не убоюсь зла… — эхом повторили мы с Олесей.

— …потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена…

Мы с Олесей нестройным хором повторяли вслед за слухачом текст 22-го псалма до тех пор, пока из-под завалов не попросили пить. С этого момента началась эпопея по поению страдальца. Эпопея успешно завершилась аккурат к приезду второй лебёдки.

— Ну теперь дело пойдёт! — уверил нас слухач. — А ну, геть! У нас тут важные дела!

По его команде Олеся, я и двое одесских волонтёров засунули свои уставшие и основательно пропылённые тела в «газель». Я кое-как устроился на неудобном сиденье, надеясь проделать остаток пути в относительной тишине, ведь за чтением молитв смартфон Олеси основательно подсел, а пауэрбанк отдавать ей я не собирался. Однако я понял, что недооценил предусмотрительность девчонки, когда она достала из рюкзака другой пауэрбанк. Чёрт! Как хочется просто уснуть! Но как быть? Не возносить же молитву о даровании сна? Волонтёры засмеялись, заметив, как я ударил себя ладонью по лбу. Конечно! Им-то невдомёк, что я буквально недавно пообещал Господу не чертыхаться, и вот опять не сдержал обещания.

Тем не менее мне удалось уснуть, но и сон не принёс облегчения. Сначала мне приснился покрытый слоем пыли, весь в пятнах запёкшейся крови подросток.

— Какой же ты батюшка, если не умеешь молиться? — со страданием на лице произнёс он. — Вот я учился в школе. Девчонки из нашего класса увлекались Мэйби Бэйби и красили волосы в голубой цвет. Я увлекался «25/17». Бабушка меня крестила. Пыталась заставить ходить в церковь на Пасху, исповедоваться и причащаться, а я не хотел. Но как попал в беду, сразу начал молиться. Сам не знаю откуда взялись слова. А ты… Ну какой с тебя поп?

Жгучий стыд не помог мне вывалиться из неприятного сна. Наоборот. После пацана мне явился старик со старой газетой под мышкой. Краем глаза я прочёл заголовки на немецком языке: «Werden die russischen Cherson übergeben?», «Seltsamer Krieg», «Probleme der zweiten Auswanderungswelle aus der Ukraine»[65].

— Жалеешь о брате? — щуря глаза, спросил старик. — Что и не мудрено. Зато теперь ты знаешь, что такое братская любовь.

Я пытался оправдываться:

— У меня профессия, служба, работа. Это важнее, понимаете? Порой приходится принимать непростые решения…

— Понимаю. Не важнее. Служба — не оправдание, и ты сам об этом знаешь. Помнишь Первое послание к Коринфянам? Там сказано: «время коротко, впредь пусть и имеющие жен будут, как не имеющие, и плачущие, как не плачущие, и радующиеся, как не радующиеся, и покупающие, как не владеющие, и пользующиеся миром, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего». Это воистину сказано о тебе…

* * *

Выбраться из неприятного сна мне помогла отзывчивая Олеся, когда её острый локоть вонзился в мой бок. Разлепив веки, через пыльное окно «газели» я узрел приземистое, обнесённое невысоким забором строение и взбудораженную толпу перед ним. Возле двери табличка: белые буквы на синем фоне. Я прочёл надпись на украинском языке: «Херсонський міський морг № 1».

— Кто эти люди? — спросил я, протирая глаза.

— Они ищут своих близких: сыновей, мужей, братьев, — ответила Олеся. — Это морг. Здесь хранятся останки для опознания. Останки наших украинских воинов. Пойдёмте! Это тоже наша работа. Мы помогаем людям найти близких.

Поправив на плече повязку с надписью «Волонтёр», она выскочила из «газели». Я поплёлся следом.

С появлением Олеси и её товарищей раздражение в толпе поулеглось. Пока они толковали о чём-то, я поймал себя на мысли, что плохо понимаю украинский язык. Это я-то, женатый на хохлушке!

— Постойте. Мы же знаем, что Херсон только что оставила русская армия… — пробормотал я.

По реакции присутствующих я быстро понял сколь неудачной оказалась эта моя реплика. В ответ прозвучал хор раздражённых голосов.

— …нам не дают осмотреть тела под тем предлогом, что они крепко сгнили…

— …нам говорят: «без гроба можете не приходить»…