Бог, Рим, народ в средневековой Европе

С рассмотренными идеями прямо связан второй аспект постулируемой авторами «Книги…» роли мудрости и мудрецов в совершении благодеяний, направленных на все общество. Доказывая необходимость уважения к мудрецам со стороны правителей, авторы трактата не только ссылаются на пример Аристотеля как учителя Александра, но и подробно излагают теорию сопряжения translatio imperii и translatio studii[449]. Они последовательно описывают связь процветания учености и власти (senhorio) в Египте, который называли великой державой, «пока там жили мудрецы», в Греции, «получившей мир с помощью философии», и Риме, «завоевывавшем земли с помощью ученых сенаторов». За этим следуют и более близкие примеры: как утверждают авторы, Франция обладала могуществом, «покуда ценила знатоков», а «величайшая и последняя на Западе» держава (Империя) «достигла драгоценной славы с помощью мудрецов»[450]. Именно в этом контексте связи imperium и studium (senhorio и estudo) в состав трактата включается описание коллегиальной реформы университета. Она оказывается необходимой, прежде всего, для достижения братства двух сословий (estados) — рыцарства и ученых (cavaleyros и studiosos/sabedores)[451], необходимого не только вторым, но и первым, ибо «хотя и ученые принимают помощь от рыцарства, но и рыцари получают наилучшее от мудрецов, приходя к знанию и возвышаясь мудростью с великою славой»[452].

Выводы

Проект реформы университета, оказавшись включенным в морально-политическую систему «Книги о достойном благодеянии», претерпел значительные изменения. Он перестает осмысляться в рамках разделения жизни королевства на церковную и светскую сферы, полностью войдя в единую «цепь благодеяния», основным земным источником которой становится королевская власть. Соответственно и «сообщество ученых», университет, мыслится как необходимый для управления государством источник добродетелей мудрости и благоразумия. При этом для исследования едва ли является продуктивным противопоставление двух морально-политических систем в письме из Брюгге и трактате, в контексте которых оказывается описание коллегиальной реформы, основанное на оппозиции светского мировоззрения инфанта и пристального внимания к церковным вопросам у его духовника. Скорее перед нами две альтернативные системы, на примере которых можно наблюдать, как этические ценности, оставаясь ключевым элементом риторики и систематизации описываемого опыта, «накладываются» на политическую реальность, формируя не только понятия, но и связанные с ними стратегии.

При этом, безусловно, такие важные вопросы, как причины выбора той или иной системы и их соотношение друг с другом, осмысление самими авторами существующих между ними противоречий должны быть более подробно рассмотрены на основе широкого круга источников, подобных письму из Брюгге, где моральная риторика и теория тесно переплетаются с политической практикой. Как «лексика», так и «грамматика» этих языков придворной политической культуры Португалии Авишского периода нуждаются в дальнейшем внимательном изучении. Нужно, например, разобраться в том, как в португальских трактатах первой половины XV в. использовались и переосмыслялись элементы моральных теорий античных стоиков, отцов Церкви, Фомы Аквинского и его учеников, итальянских гуманистов. В тщательном анализе нуждаются не только прямые цитаты и отсылки, в которых текст первоисточника мог толковаться достаточно вольно, но и заимствования элементов структуры текста, принципов классификации явлений и понятий. Это позволит выявить важные черты политического языка и мышления инфантов и их приближенных, которые отразились на принимавшихся ими решениях и избиравшихся политических стратегиях.

Послание инфанта Педру своему брату наследнику престола инфанту Дуарте, отправленное из Брюгге в 1425/26 году[453]

Перевод со старопортугальского и комментарий Александра Русанова под редакцией Олега Воскобойникова

doi:10.17323/978-5-7598-2111-3_188–200