Богатырская дружина Мономаха. Русь в огне!

Святополк не стал пускаться в богословские споры. Почуяв наживу, он стал весел. Иудеи получили право жить в Киеве и построить здесь синагогу, а также полную свободу в ростовщичестве. Благодаря своему богатому опыту и сплоченности они быстро отняли у киевских ростовщиков большую часть дававших деньги.

Добрыня Никитич и киевская ведьма

Добрыня Никитич отправился в Киев с письмом Мономаха, где тот предлагал Святополку созвать новый съезд князей с целью осудить Давыда Игоревича и отнять у него Владимир за совершенные преступления. Это, писал Мономах, навсегда положит конец междоусобицам – после такого наказания уже никому не захочется идти на другого и тем более ослеплять его. Чтобы подчеркнуть важность послания, он специально направил к великому князю своего старшего дружинника.

Святополку понравилось предложение Мономаха. Он считал Давыда Игоревича главным виновником своих бед, последовавших за ослеплением Василька, и очень хотел отобрать у князя Владимир, чтобы вновь посадить там своего сына – на этот раз законного, Ярославца. Кроме того, из письма Мономаха вытекало, что виновным Святополка уже не считают.

Святополк чувствовал себя необычайно уверенно и спокойно. Оба его недавних врага – Мономах и Олег – относились к нему теперь дружелюбно.

Добрыню Святополк принял почти с таким почетом, с каким принял бы самого Мономаха. Именно в эти дни исполнялось десять лет, как Добрыня служил у Мономаха. Основные торжества намечались в Переяславле, но Добрыня охотно начал справлять годовщину уже сейчас, пируя с великим князем и его дружинниками. Обычно пивший умеренно, здесь, в чужом городе, он дал себе полную волю.

Затем хмельной Добрыня бродил, шатаясь, по ночным улицам стольного града, стрелял из одолженного у Алеши лука в голубей. Навстречу ему шел какой-то прохожий – тоже изрядно захмелевший.

– А скажи, друг, – заплетающимся языком спросил Добрыня, – где здесь можно поразвлечься?

– Ты про баб? – отозвался прохожий.

– Про них, – ответил Добрыня.

– А ты, добрый молодец, – поинтересовался прохожий, – женатый али холостой?

– Женатый.

– И что, опостылела жена?

– Мочи нет, как опостылела.

Действительно, донельзя разжиревшая Забава Путятишна, которую Добрыня никогда не любил и на которой его женили родители из-за ее знатности, до того стала ему противна, что он давно уже не уединялся с ней на брачном ложе, отговариваясь тем, что дал, мол, Богу обет не прикасаться ни к одной женщине, даже к собственной жене. Целомудрие, говорил Добрыня, помогает воину в бою. Забава, не верившая в обет, ревновала, делала все возможное, чтобы застать мужа с любовницей, но ничего у нее не получалось, потому что любовниц у Добрыни не было.

Однако в Киеве, вдали от жены, Добрыня решил наконец удовлетворить свой телесный голод.

– А ты сам откуда будешь, добрый молодец? – спросил прохожий.

– Из Переяславля.

– Дружинник Мономаха, небось? Да, ваш князь – великий человек. Не то что наш. Развалил Русь, смерд. Привязать бы его за это к четырем коням и пустить их на все стороны света. Каюсь, и я семь лет назад был за Святополка. Но теперь понимаю, избрали бы тогда Мономаха, так и жили бы совсем по-другому. А ты, брат, служил бы здесь, в стольном граде.

– Так где все-таки можно поразвлечься? – вернулся Добрыня к интересующей его теме.

– А вот в этом доме. Там живет Маринка Игнатьевна. Красавица писаная, сроду таких не видел. Любого мужчину обиходит, если, конечно, гривны в мошне есть.

– Гривны у меня есть, – сказал Добрыня, потряся для убедительности мошной. – А ты-то спал с ней?

– Куда мне, я же простой ремесленник. Больно много берет, нет у меня таких денег. Но мне и моей жены хватает, она мне покамест не опостылела. Хотя, если бы Маринка дала мне бесплатно, я бы не отказался. Да и какой мужчина откажется. Разве что монах, и то не всякий.

– Не ходи туда, добрый молодец, – раздался внезапно скрипучий старческий голос.

Добрыня повернулся. Это говорила какая-то старуха, высунувшаяся из окна своего дома. Ставни были распахнуты настежь – ведь стоял жаркий месяц июль.

– Не ходи, говорю, – повторила старуха. – Знаю я тех, кто побывал у Маринки. Такими бесстыдными ласками потчует их развратница, что не знают они с тех пор покоя, и уж никакая другая женщина им не люба. Готовы они последнюю рубашку продать, да что там рубашку, собственных детей или родителей в рабство к половцам продадут, лишь бы снова побывать у Маринки. Не ходи – от беды спасешься.

– Да все ты врешь, старая, – возмутился прохожий. – Сама грешить уже не можешь, вот и завидуешь молодым.

Добрыня, напротив, поверил старухе. Но ее слова только разожгли в его хмельной голове желание пойти к Маринке.

Он подошел к ее дому и постучал в ворота. Раздался собачий лай, и вскоре ворота отперла молоденькая служанка.

– Ты к кому, добрый молодец? – спросила она.

– К Марине свет Игнатьевне, – ответил Добрыня.

– А есть ли у тебя с собой деньги?

– Есть, – произнес Добрыня и развязал мошну, показав гривны, блестевшие при свете полной луны.