Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Незадолго до того, как я стал лечащим врачом Булгакова, я мельком видел его на улице. Его стройная, облаченная в чёрное платье фигура – и поистине юношеская резвость, с которой он мчался по тротуару. Небольшая голова откинута назад, шляпа держится на затылке каким-то чудом… Иных впечатлений о писателе у меня не было до тех пор, пока жгучая брюнетка – его жена Елена Сергеевна не призвала меня придти на помощь к гению в комнату, где этот гений умирал. Жена Булгакова обращалась не только ко мне. До меня его лечили многие случайные доктора, но он не был ими доволен. Потом был приглашен именитый доктор Виноградов, лечащий врач Сталина.

Он долго обещал приехать. И наконец прибыл, но что либо сделать или помочь не сумел. Даже великий Вовси не сумел вызволить Мака – тут тоже возникли какие-то таинственные препятствия. Тогда обратились ко мне, Николаю Александровичу Захарову, вполне компетентному специалисту, уверенному в себе врачу, родившемуся в Москве, получившему образование в первопрестольной, жившему тихой, размеренной жизнью – до того злополучного дня…

Как мне врезалось в память, это было 21 сентября 1939 года, в четыре часа дня. Помню крыльцо, ступени, на каждой из которых под моими ботинками громко хрустел лед. День был промозглый, серый. Зима тогда вообще выдалась скверная – худшая из всех, какие мне довелось пережить в Москве.

Я прошел через ворота во двор дома по улице Фурманова, дом № 3 (которого сегодня уже нет и в помине) и поднялся по ступенькам в квартиру Булгаковых. Постучался. Прелестная служанка Настя открыла тяжелую, выкрашенную зеленой краской дверь и провела меня в гостиную, где чуть ли не до потолка громоздились горы булгаковских рукописей. Из гостиной через двойные двери я проследовал в его кабинет, где у стены напротив окна стояла кушетка, на которой под смятой простыней лежал Михаил Афанасьевич Булгаков.

Возле больного были люди… В предшествовавшие смерти месяцы его редко оставляли одного. С утра до вечера в квартире толпились друзья, поклонники, прихлебатели, просто любопытные, кто с искренними, кто с показными переживаниями. Изо дня в день их голоса эхом отдавались в светлой комнате. Шепотом они обсуждали всевозможные темы – от фашистской Германии и Гитлера и мировой войны до литературы и государственных делах.

Итак, я явился туда в послеобеденный час. Там присутствовал довольно молодой француз Гаральд Люстерник, собственной персоной. У кровати находился и юный Сергей Шиловский, приемный сын Булгакова, которого писатель называл не иначе как сыном, а тот своего отчима – Потапом. Тут же околачивался кто-нибудь из окололитературных джентльменов, «вечно стоящих на страже интересов Булгакова». Тот самый секретарь Булгакова, что являлся автором средненькой книжицы прозы, вышедшей в свет совсем недавно. Ох уж эти тщеславные молодые люди! Особенно тот строгий, чопорный мужчина, с изъеденным оспой крысиным лицом, мертвенно-бледной кожей, а глаза словно стеклянные шарики. У него была привычка вставать в позу римского патриция – засунув руку под борт сюртука. От этого субъекта так и веяло холодом. При моем первом посещении Булгакова присутствовал и Николай Николаевич Лямин, которого скоро выслали в Калугу. Его жизни уже угрожала опасность, но об этом я узнал позже.

Больной лежал в постели, а те четверо толклись возле него. По комнате были разбросаны какие-то тряпки, одежда. Судя по тому, что неподалеку от кушетки стоял письменный стол, я заключил, что помещение было рабочим кабинетом. Окна было наглухо зашторены – Булгакова пытались уберечь от ослепительного дневного света. В печи-голландке подрагивало пламя, его подкармливали то дровами, то углем. Напротив печи находилась конторка. Что там еще было из мебели? Три стула с прямыми спинками, на которые никто из присутствующих не садился, маленький туалетный столик у изголовья кровати, на нем лежали медицинские препараты, стакан с водой и солнцезащитные очки. Сама же кушетка представляла собой что-то вроде кушетки. Я приблизился к больному. Один Бог знал, что меня ждет.

Тело Булгакова оказалось не таким крупным, как я предполагал. Я увидел его знаменитые пальцы, тонкие, интеллигентные. Когда из-под пера мэтра выходил очередной шедевр, то читатели-поклонники, как говорится, рыдали навзрыд. Теперь эти пальцы, точно из воска, стыли на простыне. Ноги были вытянуты, и ступни едва не свисали с короткого ложа. Голова же была небольшая и притягивала простым русским лицом, и пробором волос. Впечатление было такое, будто человек заснул крепко-накрепко.

Я никогда не видел ничего подобного.

Состояние моего пациента было крайне тяжелое – это я заметил с первого взгляда. Лицо его периодически искажалось от боли, он постанывал, его мучило удушье. Он не мог лежать на спине оттого, что нижнюю часть тела пронизывала дикая боль. Несчастный извивался и стонал. Вдруг он резко свернулся в клубок, подтянув колени к подбородку, – классическая поза человеческого зародыша, да и только, – и замер в этом положении, будто умер.

Я наклонился над больным и заговорил.