Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

С момента, когда я оказался вовлечен в орбиту Булгакова, я, сам того не ведая, стал жертвой потусторонних сил. Как будто приливная волна океана захлестнула душу, а потом отхлынула; очертания берегов размылись – образовалась новая земля, карты которой у меня не было.

Чёрный снег

«Plaudit, amici, comeedia finita est

(Рукоплещите, друзья, комедия окончена – лат.)

Когда на следующий день я нанес визит пациенту, его состояние мало изменилось. Но ночью я наметил план лечения и теперь, при утреннем свете, имел возможность провести более тщательный осмотр. Его исхудавшее, некогда крепкое тело беспомощно распласталось на кровати. Еще во время вчерашнего посещения я отметил, что голова и лицо Булгакова поистине уникальны, теперь же еще больше убедился в этом. Это лицо не походило ни на одно из тех, что встречались мне прежде. Когда оно повернуто в профиль, видно, что лоб сильно выдается вперед. Большие серо-голубые глаза, чуть навыкат, но упрятанные под надбровными дугами лихорадочно поблескивали. Прямой, немного выдающийся вперед нос, отличался симметричностью ноздрей. Красавцем Булгаков не был, но все же природа наградила его незаурядной внешностью вкупе со щеголеватостью в одежде и манерах. В лучшие свои годы он, безусловно, производил впечатление истинного мужчины, от него исходило ощущение уверенности в себе, мужской силы. Поскольку фактически я не был знаком с историей болезни Булгакова, то предпринял попытку расспросить его о привычном образе жизни, питания. Это помогло бы наметить перспективу долгосрочного лечения. А мастер в нем, безусловно, нуждался.

Но получить необходимые сведения оказалось нелегко. Булгаков был ослаблен, часто забывался, порой его речь становилась бессвязной. Общался я с ним все тем же трудоемким методом: наклонялся к самому уху Булгакова и отчётливо спрашивал по интересующим меня вопросам, и выслушивал ответ, с трудом расшифровывая слова – настолько тихие и невнятные звуки слетали с губ больного. Дело продвигалось с большим трудом. Мы промучились так день или два. Но вот Булгаков стал говорить отчетливее, хотя понимать его по-прежнему было нелегко: он отвечал мне рассеянно и зачастую противоречил сам себе. Когда я расспрашивал Булгакова о прежних перенесенных болезнях и их обострениях, он иногда говорил ясно, четко, давая мне исчерпывающую информацию, и в таком темпе, что я едва успевал записывать. Несмотря на крайнюю слабость, его голос звучал резко, настойчиво, порой повышаясь до пронзительного крика. Но случалось, что он замыкался в себе, игнорировал мои вопросы, лежал и таращился на меня, словно не понимая, чего я от него добиваюсь. Подчас, отпуская в мой адрес нелестные эпитеты, он иногда начинал заикаться, с трудом подыскивая слова. А порой издавал какие-то нечленораздельные звуки – примерно так, как мог бы изъясняться младенец.

В первую неделю я навещал Булгакова дважды в день: утром в восемь, прежде чем отправиться на работу в больницу, и в пять вечера, сразу после обеда. Всякий раз я ставил перед собой одни и те же конкретные задачи: осмотреть пациента, узнать о его состоянии, собрать дополнительную информацию об истоках болезни и проверить, правильно ли выполняются мои рекомендации. Я почти никогда не заставал Булгакова одного, обычно в комнате толпились люди, зашедшие его проведать. Чаще всего здесь находились те, кого я застал у постели мэтра во время своего первого визита. Но появлялись и другие, не входившие в так называемый узкий круг булгаковских друзей. Среди посетителей я не видел ни одной женщины. Похоже, Булгакову нравилась чисто мужская компания. В течение месяца с небольшим, посещая дом Булгакова, из лиц женского пола я встречал только Настю, служанку мастера. Эта долговязая особа с пергаментно-желтой кожей была настолько неулыбчива, что я решил про себя: либо она неспособна к улыбке, либо дала зарок не улыбаться. Хотя со своими обязанностями она худо-бедно справлялась, хитрости ей было не занимать. Настя относилась к тому типу женщин, которые выполняют свои обязанности по минимуму, а вину за то, что осталось несделанным, сваливал на кого-нибудь другого. За все шесть месяцев болезни Булгакова его комната ни разу не была убрана как следовало, пол так и не дождался надлежащей чистоты, да и пища, подаваемая больному, оставляла желать лучшего.