Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

– Михаил Афанасьевич Булгаков не слышит вас, – пояснила мне Елена Сергеевна.

Я взял перо и старательно вывел:

«Один из почитателей вашего таланта сделает все возможное, чтобы облегчить ваше состояние. Облегчить в самом скором времени. Д-р Н.А. Захаров».

Я поднес лист к лицу больного. Прочитав, он взглянул на меня серо-голубыми стеклянными глазами и усмехнулся. Его названный племянник Сергей Шиловский оказался тут как тут. Он принял тетрадь из рук отчима и предложил мне задать пациенту вопросы в письменном виде, что я и поспешил сделать, надеясь таким образом определить природу недуга: «Когда и при каких обстоятельствах его настиг недуг? В чём – симптоматика – проявилась болезнь? Где и что болит? Страдаете ли геморроем? Головной болью? Есть ли проблемы с мочеиспусканием? Как стул, когда был последний раз?»

Я знал, что это очередной приступ болезни, которой писатель страдал с сентября 1939 года. За минувшие полгода его состояние резко ухудшилось. Мне сообщили, что ярко выраженные симптомы, которые я наблюдал, диагностируя недуг, проявились по возвращении Булгакова из Ленинграда, где первый приступ был зафиксирован в гостинице «Астория», где они остановились в № 430. А по приезде в Москву всё вновь обострилась.

Хворь словно вцепилась в горло Булгакову, у него возникли проблемы с почками, кишечником. Он перестал получать удовольствие от приема пищи. Сильные боли в животе появлялись периодически и сопровождались частичными нарушениями ориентации во времени и пространстве. Его стал раздражать дневной свет, пришлось даже воспользоваться солнцезащитными очками. Булгакова стали одолевать навязчивые идеи и галлюцинации. Он неоднократно высказывал претензии к домашней прислуге, обвиняя ее в том, что она-де пыталась его отравить. А еще он начал бояться замкнутого пространства, опасался, что его запрут в тёмном помещении без окон и дверей, да так и оставят. Словом, находился в глубокой депрессии. Будущее виделось ему в самых мрачных тонах, и он неожиданно пожелал немедленно отправиться в Киев. Его с трудом отговорили.

Я был крайне удивлен и возмущен тем обстоятельством, что всерьез занемогший человек в течение трех дней был лишен какой-либо медицинской помощи. Но, как говорится, потерянного не вернешь. Мне не оставалось ничего другого, как, засучив рукава, взяться за работу и употребить всё своё умение и знания, чтобы облегчить страдания пациента.

Поначалу я заподозрил признаки крупозного воспаления легких: повышенная температура, сильнейший озноб, боли в груди, глухие тоны сердца, частый пульс, затрудненное дыхание, кашель и вязкая мокрота буро-ржавого цвета. Я осмотрел слизистые рта, носоглотки, ушные раковины, потом принялся выстукивать грудную клетку Булгакова по методике Ауенбруггера, чтобы определить состояние легких и бронхов, ощупал живот.

Лечение решил начать со слабительного и клизмы. Пропорции: две части корня лакричника и одна часть александрийского листа. Я также прописал давать пациенту четыре раза в день теплое миндальное молоко для поддержки тонуса. Следить за проведением курса лечения я поручил Павлу Сергеевичу Попову и, естественно, прислуге Насте. Мне показалось, что никто из окружения писателя, кроме этого господина, не сможет должным образом контролировать выполнение моих рекомендаций. Дал я наставления и служанке, от которой зависело многое. Именно на ней лежала главная забота о том, чтобы обеспечить больному надлежащий комфорт. Я объяснил ей, что в комнате, где находится ее хозяин, должен быть свежий, прохладный воздух. К телу больного, особенно к конечностям, надобно прикладывать примочки, на плечи и грудь – припарки. Больному следует давать как можно больше жидкости: чистую воду, мясной бульон, рисовый отвар.

Особенно меня обеспокоило то, каким воздухом приходилось дышать больному. Прохладный-то он был прохладный (дрова и уголь расходовали экономно, а зима выдалась суровая), но воздух был тяжелый, затхлый, с запахом гнили. Я выговорил служанке Насте и потребовал немедленно произвести тщательную уборку, вымыть пол, принести чистые простыни, потому что на таком белье, как сейчас, может лежать разве что бесприютный бомж. Я склонился над Булгаковом, и он ухватил мое запястье своей рукой с длинными интеллигентными пальцами. Я заверил его, что завтра утром вернусь сюда и все будет хорошо. В ответ он наградил меня долгим, странным взглядом. Как описать этот взгляд Булгакова? Быть может, то был сердитый взгляд ребенка, который больше не верил в слащавые сказки, а может, то был взгляд обреченного человека, перед которым вдруг забрезжила надежда: помоги, помоги мне отсрочить смертный приговор. Он схватил меня за руку, и я поразился: тело такое слабое, вялое, а пальцы, похожие на женские, сжимают мою кисть, словно тиски. Мака оказался сильным – я так и не мог высвободить руку. Но прошло несколько минут, его глаза закрылись, он начал засыпать и, лишь когда совсем уснул, он отпустил мою руку.

Вот так состоялась наша первая встреча. Я тогда не придал ей особо важного значения, а ведь она в корне изменила мою жизнь.