Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Вторым мужем Елены Сергеевны Булгаковой был уроженец лебедянской деревни Савинки – крупный советский военный теоретик, генерал-лейтенант Евгений Шиловский. Экс-муж Елены Сергеевны помог с машиной, которая быстро довезла Булгакова, его пасынка Сергея и меня взахолустный городок с романтическим названием Лебедянь. Машина отвезла нас, путешествующих, из Москвы в деревянный особнячок счетовода Андриевского, расположенный на картинно украшенной сиренью улице Покровской. Не буду останавливаться на семичасовом стипельчезе нашего авто по грунтовым и просёлочным дорогам Подмосковья и тамбовщины – это особый рассказ, но мы этот подвиг совершили. Честь нам и хвала за это!..

И надо же Михаил Афанасьевич точно воскрес: степенный жизненный ритм русской патриархальной глубинки способствовал этому. По утрам в чёрных брюках, длинном пальто и широкополой шляпе писатель отправлялся со мной за деликатесами на колхозный рынок. Даже торговался с неуступчивыми продавцами. Мы возвращались в дом на окраине с бесподобными деревенскими гостинцами. А еще Михаил Афанасьевич часами не выпускал из рук фотоаппарат, щедро запечатлевая на пленку местные красоты.

Когда я поинтересовался у пасынка Сергея, как ему показался наш вояж с Булгаковом в Лебедянь, глаза юноши разгорелись, и он с жаром начал рассказывать:

– Деревянный дом в Лебедяни – это великолепно задумано, доктор Захаров! Там прекрасные леса, река Дон с чистейшей водой… А какие чудесные виды открывались взору! Мы знали, куда ехать. Рассудили меркантильно: для работы над «Мастером и Маргаритой», который Потапу (Булгакову) надо было закончить, лучшего места не найти. Что же до меня, – добавил Сергей Шиловский, сперва потупившись, а потом подняв на меня глаза, – я там тоже набирался здоровья, чего в моей будущей военной карьере ох как было надо!.

– Конечно, Серёжа, – кивнул я и улыбнулся. – Булгакову тяжко было находиться в Москве. А в Лебедяни – получше любого курорта!

Сергей Шиловский вопросительно посмотрел: не осуждаю ли я его? Моя улыбка успокоила юношу, и он продолжил:

– Да, доктор Захаров. Мне самому не хотелось оставаться в городе. Оказавшись вдали от его каменных ущелий, на природе, я испытал огромное облегчение. В этой местности никто не знал меня, и оттого я чувствовал себя прекрасно.

– Как вам этот городок? – поинтересовался я.

– Лебедянь?

Я рассмеялся:

– Ну да… Я спрашиваю про местность.

– Первые впечатления были чудесными, – ответил Сергей Шиловский. Он говорил взахлеб, речь опережала его мысли. – Однако самый лестный отзыв о достоинствах старинного города оставил потомкам поэт Андрей Белый. Будучи проездом в свадебном вояже у сестры жены он восторженно написал: «В Лебедяни мне ужасно нравится; ведь – родные места: в 80-ти верстах Ефремов, а наша

Красивая Меча тут где-то близко впадает в Дон… Лебедянь живописнейший изо всех мною виданных городков; он расположен высоко, над обрывом; обрыв – над Доном; Дон – тихий; Лебедянь утопает в садах; город переходит в утопающую в зелени деревню, выходящую в поле; а – там-то, а – там-то!.. На десятки верст – ширь, ветер; и – заря, заря… я видел Петровск, Орел, Карачев, Ефремов, Спасск, Арзамас, Клин и сколько еще городишек! Но только Лебедянь – очаровательна».

Булгакову выделили светёлку с видом на берёзовую рощицу, – а была золотая осень! – и он не мог надышаться, такой чистый, прямо-таки волшебный воздух…

– Чем же вы лично занимались, попав в новую обстановку? – полюбопытствовал я.

– О, я сразу нашел себе развлечение! Много гулял. Мне нравилось знакомиться с людьми. Я почти что ежедневно совершал длительные прогулки, настоящие походы. Забредал в ближайшие деревни. Покупал у крестьян свежее молоко, по-особому, по-деревенски приготовленный творог, масло. Посиживал в местных столовых, даже пил домашнее вино, настоянное на малине и лесных ягодах. Отменное занятие, надо вам доложить.

Юноша на секунду умолк и широко улыбнулся, затем вдруг поспешно огляделся по сторонам, словно кто-то мог осудить его за улыбку, словно в ней было что-то недозволенное.

– Очень хорошо, Сергей! – откликнулся я. – Значит, там, на природе, здоровье отчима укреплялось не по дням, а по часам, если я вас правильно понял.

– Поначалу – да, – кивнул Сергей Шиловский. – Но вскоре его стал раздражать дневной свет, Потап стал избегать людей, общества. Как вы знаете, двери закрывались на замки, шторы наглухо задергивались и зажигались свечи. Думаю, причиной тому явились страшные головные боли, вновь одолевавшие его…

Сергей замолчал и засмотрелся куда-то мимо меня, в дальнюю даль

– …Потап пытался бороться с головной болью – хотя бы перетерпеть эту напасть. С самого утра он уходил из дому в близлежащую рощицу, уединялся и обдумывал очередной свой литературный или сценический проект. Закончив работу, он до получаса бродил рядом с домом, даже если погода не располагала к прогулкам.