Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Мастер относился к Слёзкину иначе, чем к Павлу Сергеевичу Попову. Когда бы он ни появлялся в комнате моего пациента, то всегда находил в себе силы открыть глаза. Все его внимание оказывалось приковано к персоне Юрия Львовича.

Однажды поклонник и друг Булгакова Николай Николаевич Лямин, обратился к Попову с просьбой добыть локон с головы Булгакова для жены – она пожелала получить на память прядь волос гения. Попов пообещал достать этот сувенир и вскоре вручил Лямину локон. Обретя вожделенное сокровище, Лямин был на седьмом небе от счастья.

Он с гордостью демонстрировал всем знаменитую прядь булгаковских волос. При всех гостях он сообщил, что волосы, которые мадам хранит в серебряном с бархатной обивкой ларце, срезаны с головы Мастера самой Еленой Сергеевной.

Как-то вечером я задержался в клинике. Была сложная операция: пришлось ампутировать ногу у старика. Вышагивая к Булгакову, я нервничал, так как время было довольно позднее…

Большинство людей, навещавших Булгакова в последние годы его жизни, являлись членами каких-то тайных обществ, истинные цели которых были покрыты мраком. Вот и сейчас у Маки засиделись друзья-приятели. Они поверяли друг другу секреты, обменивались шутками, и это приводило Булгакова в неописуемый восторг. Никогда его лицо не бывало таким просветленным, как в присутствии Попова, который обычно приносил городские сплетни, достаточно безобидные, которыми Булгаков от души забавлялся. Когда Булгаков общался с Поповым, все остальные держались в стороне.

Булгаков, постоянно пребывал в хаосе мрачных настроений, в вечном смятении. К мастеру мог прикоснуться только Попов; тот был – и оставался – странным человеком, одержимым какими-то бурными страстями. Почему-то он вообразил, что его долг – любой ценой защитить честь и достоинство Булгакова, которого он и теперь, пятнадцать лет спустя, называл не иначе как Мастером.

Как мне известно, Попов еще в молодые годы познал вкус политической борьбы и приобрел опыт ведения закулисных интриг. Попов состоял в одной из каких-то тайных организаций. Он попал на заметку в царской охранке еще в юности: участвовал в студенческих беспорядках и угодил за решетку. Я решил пригласить Попова в ЦДЛ [14]– попить кофе и даже пропустить рюмочку-другую коньяка, чтобы поговорить обо всем этом.

Задумано-сделано.

Попов изложил свои политические взгляды: если монархия уничтожена, то всем гражданам должны быть обеспечены равные права, каждый получает возможность выражать свои взгляды, а государство выступает гарантом прав индивидуума. В его рассуждениях имелись противоречия. Так, разглагольствуя о свободе личности, он тут же утверждал, что человечество в массе своей есть скот, стадо, а стадо нуждается в пастухе и хорошем кнуте – для своей же пользы. Попов поспешил заверить меня, что Булгаков в целом разделял его взгляды.

Где-то через неделю после нашего официального знакомства (отсчитывая от того утра, когда я впервые оказался в квартире Булгакова) Попов отвел меня в сторону с таким заговорщицким видом, словно желал сообщить мне нечто необыкновенно важное.

– На одно слово, доктор Захаров. Могу ли я вас попросить выйти в гостиную ненадолго? – сказал секретарь Булгакова.

– Что за вопрос, Павел Сергеевич, – откликнулся я. – Конечно.

Помощник удалился из комнаты больного, я последовал за ним.

У него была своеобразная походка: он мелко семенил ногами, не отрывая ступни от пола, словно юркий хорек. Этот человек раздражал меня невероятно – я физически не выносил его присутствия. Кожа у него была как у покойника, казалось, кто-то высосал из него всю кровь. Когда он взял меня за плечо, чтобы отвести в угол гостиной, где мы могли бы поговорить тет-а-тет, меня передернуло от его прикосновения. Ледяной холод его пальцев я ощутил даже сквозь ткань сюртука.

– Доктор Захаров! – заявил Попов. – Благодарю вас за то, что вы безотлагательно откликнулись на нашу просьбу и согласились лечить Мастера.

– Не благодарите, Попов, – сказал я. – Я врач и исполняю свой долг.

– Уверен, вы уже поняли, что Мастер – человек необычный, одаренный редкостным даром настоящего художника. Редкостным даром великого человека, вы это поняли? – спросил секретарь.

Я не ответил, ожидая продолжения и пытаясь понять, к чему Попов клонит. Ведь не зря же он вызвал меня на «откровенный» разговор.

– Мастера я знаю долгие годы, – вновь заговорил Попов. – Как вы уже наверняка заметили, я – его самый близкий друг. Кстати, я всегда к этому стремился – быть единомышленником Мастера и заботиться о нем так, как и полагается верному другу.

Я начал терять терпение. У меня были дела в клинике, а тут приходилось выслушивать высокопарные речи хорька, рядящегося в горностая. Я почувствовал, как кровь прилила к шее, но, сжав зубы, приказал себе терпеть эту пытку словом.

– Вам кое-что показалось загадочным… Знаю, знаю. Вокруг Мастера вечно творилось нечто странное. Ну художники вообще довольно необычные натуры. Я прав, доктор Захаров? – Попов поглядел на меня.

Я кивнул. Меня интересовало одно: как долго будет продолжаться речь товарища секретаря.