Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Вот так началось мое знакомство с этим субъектом. Любопытно, нашёлся ли хоть один человек, способный общаться с ним длительное время? Еще больше меня занимала загадка: что лежало в основе его отношений с Булгаковом? От Попова я узнал, что Булгаков, едва познакомившись с ним, пригласил его к себе на роль неофициального помощника и, разумеется, без жалованья. Десять лет сотрудничества, дружбы и ссор… Потом Булгаков на несколько лет отдалил от себя Попова. Помощник так и не вернул к себе расположения Мастера. Всегда корректный и почтительный Попов даже в последние месяцы жизни патрона подвергался насмешкам с его стороны. Булгаков за глаза называл Попова «мой мнимый друг» и заваливал его секретарской работой, просил подыскать прислугу, улаживал дела с милицией – словом, быть мальчиком на побегушках. По своей охоте или нет, но помощник несколько лет шпионил за юным Сергеем Шиловским. Словно солдат на часах или верный телохранитель Попов старался изо всех сил. В какой бы ранний час я ни приходил к пациенту, преданный помощник всегда находился у его постели. Он никогда не выказывал ни малейшего раздражения по поводу насмешек, которыми осыпал его Булгаков, равно как никогда не жаловался на отсутствие внимания к своей персоне со стороны Мастера. На мои расспросы о том, как развивалась болезнь Булгакова, Попов сухо ответил:

– Так ведь нечему было развиваться.

Он не уставал повторять: мастер всегда здоров и бодр, а что до хвори – ну, с кем не бывает, дело случая, да и только…

О Сергее Шиловским, пасынке Булгакова (тот звал его «Потап»), я знал очень мало: то, что паренек прожил у отчима более 5 лет (с тех пор как Елена Сергеевна развелась со своим мужем Шиловским, оставив у него старшего сына Евгения). Злые языки поговаривали, что мать юноши не отличалась благонравием. Сергей Шиловский производил приятное впечатление: хорошо одетый, вежливый, услужливый. Двигался он по комнате бесшумно, крадучись, как дикий зверек, давно упрятанный в клетку, но жаждущий вольной жизни. Сергей Шиловский охотно вступал в беседу и никогда не позволял себе вышучивать взгляды отчима, его желания и привычки.

Во время второго моего визита к писателю Сергей Шиловский поведал мне о том, как развивался нынешний недуг Булгакова – лихорадка, перемежаемая страшными головными болями, а также о том, что в последние месяцы у больного окончательно разладилось пищеварение. Булгаков часто страдал от полнейшего отсутствия аппетита, отрыжки, несварения желудка; его донимали частые рвоты, постоянно чередующиеся запоры и поносы. Булгакова консультировал ряд именитых врачей– довольно известных и маститых, но – хоть убей! – ничто и никто не помогало! Он никогда не жаловал докторов и не возлагал больших надежд на медицину, в особенности на терапевтов. К тому же его состояние ухудшалось. Надеясь на перелом болезни, Булгаков безоговорочно перешёл от аллопатов в стан гомеопатов. Были попытки употреблять спиртные напитки; он надеялся таким образом вызвать аппетит, стимулировать работу желудка. Чуть не пристрастился к красному сухому вину. Попытки совершать пешие прогулки остались попытками – слабость в ногах, плохое самочувствие заставили прекратить такие намерения. Получалось с точностью до наоборот– организм разрушался, слабел.

В начале октября Булгаковым овладело неодолимое желание покинуть Москву и окунуться в сладостные пределы провинциального городка Лебедянь (тогда ещё Тамбовской губернии), где он провёл расчудесный летний месяц в прошлом году. Как писала своей матери Елена Сергеевна: «Миша прожил здесь почти месяц…Комната без мух, свечи, старые журналы, лодка… Изумительная жизнь в тишине. На третий день М. А. стал при свечах писать “Дон Кихота” и вчерне – за месяц – закончил пьесу… получилось очень хорошо. Сейчас он едет в Москву, потому что должен работать с композитором над одним либретто для Большого театра. Кроме того, он хочет окончательно выправить свой роман, который он закончил этим летом, – вещь очень оригинальную, философскую, которую он писал почти десять лет».

Михаил Афанасьевич полагал, что в Лебедяни все его недуги быстро пройдут, благодаря атмосфере незатейливого провинциального уюта. Красноречивы отрывки из его прошлогодних писем: «мысль остра», «…чувствую себя великолепно и работаю над Дон Кихотом легко», «только перо, лампа, чернила и нескромный идальго освещают мое одиночество».

К счастью, мне не составило большого труда договориться с главным врачом о моей командировке в Лебедянь с Мастером. С нами поехал сын Елены Сергеевны Сергей Шиловский.