Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

– Несмотря на дикие мигрени, он подавлял этот дискомфорт и брался за сочинения пьес ли, сценариев для кино. Он был всеяден– как все гении… – Тут молодой человек понизил голос: – Кстати, он просто был убеждён: в прозе, пьесе или сценарии должна быть музыка…Вот так. Потап нарезал круги вокруг рощицы и либо что-то мурлыкал себе под нос, либо напевал мелодию во весь голос. В лебедянских просёлках сочинял будущие шедевры, представляете?

Я рассмеялся. Сергей Шиловский, однако, не разделял моего веселья. Он замолчал, словно стесняясь чего-то.

– Вероятно, вас беспокоили его бесконтрольные с вашей стороны прогулки? – предположил я.

– Да, порой случались неприятности, – подтвердил Сергей Шиловский. – Однажды, например, Потап встретил стадо коров и своим громким пением напугал их до смерти…Мда, а на следующее утро приехала машина отца и мы, как вы знаете, уехали из этого рая.

– Спасибо, Сергей, вы всё так хорошо объяснили, – поблагодарил я молодого человека. Первозданная тишина, великолепный воздух, полноводный Дон с песчаными отмелями. Овеянная седыми преданиями Тяпкина гора. Казенный мост с коваными перилами. Застроенные церквами, домами купцов улочки. Целебный эффект от подобного времяпрепровождения превзошел мои лучшие ожидания. Свершилось маленькое чудо.

– Теперь я понял, что там с Михаилом Афанасьевичем происходило на самом деле. Ваша информация поможет мне правильно выстроить курс лечения. Вам следует и впредь проявлять об отчиме ту особую заботу, к которой вы невольно стремились сейчас. Впрочем, не стоит забывать и о себе, – добавил я. – Вам нужно устраивать личную жизнь.

Сергей Шиловский посмотрел на меня. Его темные глаза искрились, он улыбался.

В Москву мы приехали поздним вечером… Дальше стремительно прогрессировала почечная болезнь, обострились другие хвори, которые свели творца в могилу.

* * *

… Во время первых визитов в сентябре 1939 года к больному у меня было мало возможностей изучить особенности его поведения в той мере, в какой мне было нужно. Булгаков лежал пластом и говорил мало. Он чувствовал себя очень слабым, на мои вопросы, заданные в письменном виде, отвечал скупо, односложно и то и дело просил пить, потягивая воду тонкими растрескавшимися губами. И это при том, что у меня не было достаточных условий для наблюдений, кое-какие проявления болезни удивляли своей необычностью, поскольку они были мне совершенно незнакомы. Я лишь наблюдал их, не подвергая глубокому осмыслению – так путник, долго шагающий под палящим солнцем, вдруг видит вдали на своём пути водоем. А когда подходит ближе – вода исчезает, она ведь была миражом, порождением отражённого сначала от земли, а затем в небе солнечного света.

Было что-то сверхъестественное в том, как менялось – прямо на глазах – лицо Булгакова. Однажды утром, переступив порог комнаты, я увидел это лицо одутловатым и бесформенным. Менее чем за полчаса (к тому времени, как я собрался уходить) черты лица вновь стали привычными, резко обозначились линии подбородка и надбровных дуг, ясно прорисовались губы и ноздри. Цвет глаз тоже обладал способностью меняться, причем, насколько я смог определить, это совсем не зависело от характера и степени освещенности маленькой комнаты-кабинета. В какой-то момент они могли быть мягкого серо-голубого цвета. А потом зрачки вдруг расширились, не оставляя места радужной оболочке, и глаза становились пронзительно синими. Без причины менялась частота и уровень наполнения пульса АД (артериальное давление) менялись каждый день, а то и каждый час – пульс внезапно начинало лихорадить. То же и с голосом: постоянно варьировалась громкость, тональность, высота и тембр. Все это никак не укладывалось в моем сознании, не вписывалось в привычные научные рамки.

До поры до времени я отложил неблагодарную работу – разгадывать не разгадываемое – и занялся практической задачей – как победить головные боли и лихорадку. Помозговав, я предписал продолжать ставить компрессы на голову и в разные места его тела четыре раза в день, а также порекомендовал обильное холодное питье – настой на травах. Кроме того, я назначил строгую диету, исключив из рациона больного целый ряд продуктов.

Появлялся я у Булгакова каждое утро и проводил у его постели не меньше часа, лично контролируя выполнение моих предписаний, поскольку не очень-то верил в добросовестность служанки Насти. Затем отправлялся на работу в клинику и возвращался к именитому пациенту во второй половине дня. За всё это время я лишь однажды застал Булгакова совершенно одного. Это было на четвертый или пятый день. Стоял ранний вечер. Я только что пообедал. Когда я вошел в комнату, мой пациент спал. Сон у него был беспокойным. Лоб Булгакова покрылся испариной, спутанные волосы взмокли от пота. Булгаков метался, пытался приподняться и тут же откидывался назад, бормотал странные, почти бессвязные фразы. Я мог разобрать лишь немногое:

– Они предают, лгут… остановите их… это помощники сатаны…

Я опустил тряпицу в холодную воду, отжал и положил на лоб Булгакова.

Затем взял его руку пощупать пульс.