Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Я засмотрелся на торс обнаженного воина: меч занесен над головой, левая рука взмыла вверх, могучие пальцы угрожающе растопырены, черты лица искажены яростью, рот растянут воинственным кличем… Были и женские фигуры: статная пышногрудая Пенелопа, печально склонившая милую головку в ожидании Одиссея.

Наконец я наткнулся на то, что искал. На странице 162 царствовала голова Булгакова. Но это был не Булгаков из подарочного издания «Энциклопедии»; не конфетно-приторный Булгаков с моноклем в глазу– этакая смесь из Джимми Стюарта и Роберта де Ниро девятнадцатого века; не Булгаков из причесанной биографии в серии ЖЗЛ профессора Варламова. На меня смотрел больной и немощный Булгаков в период его последних ночей с врачующим доктором Захаровым. Глаза Мака лучились жизненной энергией, которой, однако, не было дела до его осунувшегося лица, сгорбленной фигуры – того человека или того вместилища, в коем она обитала. Короткие волосы были уложены с классическим пробором, тонкие губы упрямо сжаты, голова слегка наклонена вперед.

Я перевернул страницу и опять оказался лицом к лицу с Булгаковым, или с теми, кого доктор Захаров называл «персонажами» Маки, – каждый из них являл себя в лице и теле карикатуру на великого писателя. Невероятно, чтобы кто-то, спустя много лет после смерти Булгакова, после ухода из жизни доктора Захарова, сумел с такой точностью воплотить в бронзе персонажей «Мастера и Маргариты»!

Неподалеку на полке я обнаружил еще один русский альбом, называвшийся просто «Булгаков».

Обложку украшал бронзовый Геракл. Перелистнув титульный лист, я увидел фотографию самого скульптора Меркулова, который был заметно похож на Булгакова! На следующей странице помещалась цитата великих– очень простая, но меткая: «Быть – прекрасно; но сколь удивительнее становится».

И я тут же решил: нужно срочно отправляться туда, к Булгакову, в Питер.

Я бережно расставил книги по местам. Я боялся, что мое рысканье в библиотеке может нарушить святость этой золотой комнаты Хлысталова. Его комнаты, комнаты, которая с того момента, как я впервые переступил ее порог много дней – или веков! – назад, полностью и навсегда изменила мою жизнь. Знал ли Эдуард Хлысталов, что я приду сюда, вторгнусь в его загадочный и непростой мир, стану трогать его вещи, оплетаемый по рукам и ногам виртуальной паутиной, имя которой – Булгаков; паутиной, которую он сам, со всей своею красотой и силой, сплёл для меня? Я чувствовал присутствие Эдуарда Хлысталова. Словно лукавый дух, который украдкой следит за тобой, еле сдерживаясь, чтобы не окатить вас брызгами раскатистого мужского смеха.

Эдуард Хлысталов тоже любил Булгакова; а тот его также преследовал. Он тоже стремился освободиться от власти, которую сконцентрировала в себе рукопись, а также документы и бумаги. Я подумал: принесла ли Хлысталову смерть желанную свободу? Но тут же решил, что над силами Бога, дьявола и творчества смерть не властна. Я вернулся мыслями в тот день, когда Эдуард Хлысталов настоял, чтобы я взял рукопись. Неужели я годился для исполнения просьбы этого прекрасного мужчины, я – самый недостойный из рыцарей? Ну не смешно ли? И я расхохотался. Смех отразился от стен золотой комнаты, а воздух задрожал, искрясь, словно отзываясь радостью самим Хлысталовым, ставшим призраком. Да, хозяин покинул дом, но радость его по-прежнему жила в этих стенах.

Серебристый свет потускнел. На маленький коттедж, примостившийся у края леса, опускался вечер. Я почувствовал, что хочу есть.

В дверь постучали. На пороге появилась миловидная женщина – жена, а теперь вдова Эдуарда Александровича, кротко проговорив:

– Прошу к столу. Отужинайте, пожалуйста.

Я кивнул и пошёл следом.

Женщина уже сервировала стол небольшим самоварчиком и л ёгким ужином – всё в русском стиле: ароматный чай в заварочном чайнике, крендельки, баранки. В чугунке – рассыпчатая картошка, на тарелках – хрусткие неженские огурчики, маринованные опята, селёдочка с луком.

Пришлось принять на грудь стопочку водки – в память об Эдуарде Хлысталове, чтоб земля ему была пухом.

Кофейный свет в промельках штор потускнел. Наступали сумерки. На маленький коттедж, который утвердился недалеко от рощицы, опускался вечер.

Женщина постелила мне в небольшой комнатке-кабинете Эдуарда Александровича, на кушетке, и я тут же уснул – крепко и безмятежно, как спят только в детстве.

Проснулся рано, в семь утра, встал, прошёл в кухню. Там уже колдовала гостеприимная жена Хлысталова: блины, чай. Мы почаёвничали, не проронив ни слова. Я поднялся из-за стола.

– Ну, мне пора, – я поцеловал вдову в щёку и склонил голову в полупоклоне.

– Эдичка просил передать свёрток с документами, – спохватилась она.

Вдова поспешила в глубь комнат и скоро вернулась, держа в руках компактный свёрток.

– Вот! – и перекрестила меня. – С Богом!

– С Богом! – отозвался я…