Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

Судебные выступления Кибальчича и в особенности Желябова отличались от показаний других подсудимых. В лице суда они получили трибуну для провозглашения революционной программы партии и придания ей еще большей огласки. Кибальчич говорил о своем намерении следовать давним идеалам партии, стать ближе к простому народу, нести городскому и крестьянскому населению социалистические идеи и культурные идеалы. Желябов в судебных речах был более конкретен. Несмотря на требования первоприсутствующего говорить исключительно о личном отношении к партии, он рассказал о партийной структуре, «основанной на подчинении младших кружков старшим, сходящимся в центральный», об обстоятельствах принятия исполнительным комитетом партии решения ликвидировать царя, о деталях покушения на железной дороге под Александровском.

Далее слово предоставили государственному обвинителю Муравьеву. Его выступление, длившееся почти пять часов, отличалось натужной страстностью и чрезмерной напыщенностью. Речь прокурора содержала множество метафорических оборотов и ассоциаций: «из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц», «медленно и печально опустился до половины флагшток, означающей высочайшее присутствие, императорский флаг на Зимнем дворце и русские люди поняли, что все кончилось», «когда люди плачут — Желябовы смеются» и другие. Виртуозно подбирая обстоятельства дела одно к другому, как элементы мозаики, Муравьев с позиций обвинения собрал общую картину происшедшего и привел описание роли каждого подсудимого в совершенном злодеянии. Так, Желябова он охарактеризовал как «типический конспиратор», а Рысакова назвал «слабохарактерным исполнителем». При этом, подчеркивая зависимость последнего от влияния более опытного революционера, он сравнил Желябова и Рысакова с учителем и учеником.

Перовскую Муравьев изобразил циничной и хладнокровной женщиной, действия которой недоступны здравому пониманию. Комментируя мягкую, тихую, обстоятельную речь Кибальчича, Муравьев заключил: «Мягко стелет, да жестко спать». Михайлов в выступлении прокурора предстал «грубым, неразвитым, малограмотным, едва умеющим подписать фамилию простым рабочим», который из революционного учения постиг только то, что «хорошо, если завод Вакферсона будет принадлежать ему в качестве пайщика или дольщика». Говоря о Гельфман, прокурор использовал выразительное слово из записки с описанием личностных характеристик подсудимой — ««неинтеллигентная» хозяйка конспиративной квартиры, которая, будучи таковой, исполняет «неинтеллигентные обязанности»».

В заключение своего долгого выступления Муравьев призвал суд вынести «безусловно обвинительный приговор» с назначением высшей меры наказания — смертной казни. По мысли прокурора, такое наказание позволит пресечь крамолу и вернет России спокойствие и мир. «С корнем вырвет русский народ адские плевелы русской земли и тесно, дружно сомкнувшись несчетными рядами благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою, единою священной надеждой, за своим ныне вступившим на царство августейшим вождем», — высокопарно закончил Муравьев.