Чехов и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Поручик не сразу осознает, что он видит то, что не принято видеть: «„Да никак я в спальне?“ — подумал он» (5. 362). И тут он начинает различать вещи, которые ему видеть не положено, которые от постороннего взгляда принято скрывать: В одном из углов комнаты, где зелень была гуще и выше, под розовым, точно погребальным балдахином, стояла кровать с измятой, еще не прибранной постелью. Тут же на двух креслах лежали кучки скомканного женского платья. Подолы и рукава, с помятыми кружевами и оборками, свешивались на ковер, по которому там и сям блестели тесемки, два-три окурка, бумажки от карамели… Из-под кровати глядели тупые и острые носы длинного ряда всевозможных туфель. И поручику казалось, что приторный жасминный запах идет не от цветов, а от постели и ряда туфель. (5. 363)

Смысловой вектор этого описания проявлен с полной определенностью. Поручик не просто видит интимную обстановку спальни — он видит гораздо больше. Постель измята, и женские одежды скомканы — они как бы еще хранят следы прикосновения к телу их хозяйки. Балдахин, постель, одежды, туфли — все это вместилища, символы не только интимного, но и собственно женского начала. Тон обостренной чувственности, смешанный со страхом (балдахин представляется «погребальным») и отвращением (неопрятность обстановки), пронизывающий это описание, достигает кульминации в заключительной фразе абзаца, передающей впечатление одуряющего запаха, как бы исходящего от всех перечисленных предметов. Эти предметы отражают интимное телесное бытие их хозяйки — они одновременно и сообщают об этом бытии и скрывают его, знаменуют заинтересованную проницательность наблюдающего взгляда и его подглядывающий, непрямой характер.

Подглядывание тем и отличается, что происходит не впрямую, а исподтишка, в косом взгляде, косвенной догадке через посредствующие предметы, либо сквозь щелку, или как бы сквозь щелку.

Подглядывание сквозь щелку сопряжено с суженным полем зрения, и здесь есть словесно-изобразительный аналог этого обстоятельства: мы видим не одежды, лежащие на креслах, а подолы и рукава, кружева и оборки, свешивающиеся с кресел на пол; мы видим не туфли, а тупые и острые носы длинного ряда туфель, выглядывающих из под кровати. Косвенное наблюдение, проецирование эротического объекта на смежные предметы, которые выступают как его заместители, превращают последние в фетиши[366]. В психологии давно известно, что фетиши создаются бессознательным желанием перед лицом психологического препятствия; в этом состоянии желание находит метонимические заместители эротического предмета. В нашем тексте субъектом активности является взгляд, и мы видели, что описание интимных предметов следует за сообщением о том, что их хозяйка скрыта от глаза, и скрыт прежде всего ее глаз. Вся субъективность, вся активность, вся эротическая энергия переданы глазу. Проницающий глаз, заинтересованный взгляд, акт видения — вот подлинный герой рассказа. Кому номинально принадлежит глаз и взгляд, совершенно не важно. В этих условиях поиски точек зрения героев — это наивная натурализация. Тут нужно не упустить важнейшее обстоятельство: целиком переданный глазу, эротизм возвышается, сублимируется. А взгляд приобретает аппетит к квазиреалистическим деталям[367]. Он становится описывающим взглядом, повествующим взглядом. Глаз в качестве эротического деятеля восприимчив, женствен. При этом он ненасытен, склонен к промискуитету. Он увлекает, соблазняет сознание, которому он принадлежит, подчиняет его себе до такой степени, что освобождает его от рациональных намерений и обязанностей, делает своим неоплатным должником и потому в рефлексии разума способен вызывать двойственные чувства. Совсем как Сусанна Моисеевна.

В нашем чтении рассказ Чехова предстал перед нами как обладающее глубиной, многоплановое повествование. Ни один план не может быть сведен к другому — они разнородны по своему смысловому строю, но каждый следующий, более глубокий план нуждается в предыдущих, чтобы оттолкнуться и развернуть свою особую перспективу, и вместе они составляют некоторое единство, особенное, не поддающееся логической тотализации.

Погрузившись в глубину непрозрачной «Тины», мы обнаружили, что рассказ имеет интроспективно-выразительный и метапоэтический характер. Героиня рассказа предстает перед нами как воплощение фигуры сокрытия в той ее особой разновидности, которую практиковал Чехов, — вуайеристической фигуры сокрытия. Ее функциональная формула может быть представлена так: развернутая в повествовательной форме антиэротическая тема скрывает остро эротические акты подглядывания и тем самым дает эротизму выражение, соответствующее его особому характеру: это эротизм художника. В этой фигуре интроспекция и метапоэтика выступают в неразрывном единстве.