Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Вследствие того что главный герой является и основным рассказчиком, центральной, если не единственной точкой конфликта оказывается его сознание. Как отмечает Парриндер, в результате того, что Д-503 взялся за перо, «настоящее поле битвы» романа «находится у него в голове» [Parrinder 1973: 23, 24]. Если, как говорит 1-330, «человек – как роман» [246], то романы должны чем-то напоминать людей, и это чревато новыми последствиями. Хорошие романы помогают сформировать это восхитительное и непокорное существо – человека, обладающего цельной личностью, способного мыслить самостоятельно, подобно еретикам, которых Замятин так часто идеализировал в своих статьях. Это быстро встречает противодействие со стороны режимов, подобных Единому Государству: Морсон называет гипнопедию, гипноз, промывание мозгов и лоботомию методами «превентивной эпистемологии», практикуемыми в литературной утопии, чтобы предотвратить психологическую интеграцию личности [Morson 1981: 128]. Художественное письмо, с другой стороны, способствует душевной цельности [246]. В этом и заключается основное очарование рукописи для Д-503, Замятина и нас, их читателей, поскольку цельность распространяется на всех причастных. Еще одна особенность великой литературы в том, что она создает правдоподобные модели человеческих личностей – Д-503 проделывает это с самим собой. Творчество повышает нашу чувствительность к собственному внутреннему опыту, а в результате мы лучше понимаем других людей – это, по мнению Хамфри, безусловно, «биологически адаптивная черта» [Humphrey 1983: 69]. Подобные модели помогают нам определять, кому мы можем доверять как союзникам, и предвидеть действия противников, одновременно скрывая наши собственные намерения.

2. Рукопись в сюжете

Замятин делает все возможное, чтобы мы обратили внимание на саму рукопись Д-503: она неоднократно, почти навязчиво упоминается в повествовании, которое она же и содержит. На нее падает слеза 0-90 и размывает чернила [151]. Позже Д-503, стремясь избавить 0-90 от дальнейших слез, прячет под страницами рукописи талон 1-330 на сексуальную близость [212]. Он утаивает цифры буквенно-цифрового имени Ю – из страха, «как бы не написать о ней чего-нибудь плохого» [171], что она может увидеть. Затем герой прочитает Ю отрывок из дневника [220] и тем самым запустит роковую и юмористическую цепь событий. Сочтя, что писания Д-503 содержат образцово-показательную пропаганду, Ю возвращается, чтобы просмотреть рукопись без свидетелей. Так она узнает о заговоре Мефи с целью захватить «Интеграл» и срывает его, законопослушно сообщив об этом властям [260, 274]. Восстановив эти неизвестные ему события, Д-503 замышляет убийство Ю. Детали его преступного плана необычны: Д-503 оборачивает обломанный поршневой шток той самой рукописью, которую читает читатель романа. Возможно, страницы его дневника добавили бы несколько граммов веса этому тяжелому тупому орудию убийства, но на самом деле написанные к этому моменту тридцать четыре записи, скорее всего, смягчили бы удар. Тем не менее они позволяют Д-503 осуществить свой план насильственного преступления. Правда, нападение срывается: Ю принимает поведение Д-503 за любовную игру и раздевается [276–279]. Зато потом он использует те же страницы, чтобы увековечить ее конфуз, равно как и другие нелепые аспекты Единого Государства; он буквально уничтожает в нашей оценке и ее, и общество, которому она верна. Морсон сравнивает многочисленные упоминания рукописи как материального объекта с «приемами Стерна и Шкловского» и приходит к выводу, что «в “Мы” рассказана история о нас». Он объясняет автореферентные черты «Мы» его «пограничным» жанром антиутопического романа [Morson 1981: 134–135]. В некотором важном смысле сам роман становится предметом манипуляций, яблоком раздора, и поэтому процесс его написания притягивает к себе все больше внимания.

Но рукопись влияет на поведение Д-503 сильнее, чем можно предположить по всем этим довольно нелепым событиям. Она буквально привязывает его к его столу и к своим страницам. Обязанности автора, которые добровольно взял на себя Д-503, заставляют его посвящать этому труду значительную часть своего времени, а порой идти ради него на серьезный риск и личные жертвы. Примером может послужить эпизод, когда Д-503, усевшись на компрометирующие страницы, дабы спрятать их от пришедших с обыском Хранителей, делает заведомо фальшивые записи, которые может им предъявить [249]. В другом случае, вместо того чтобы побежать и догнать 1-330 после их последней приватной встречи, он предпочитает запечатлеть это свидание на бумаге [287]. Наконец, когда Д-503 делает записи в общественном туалете, его захватывает толпа и вынуждает подвергнуться хирургическому удалению фантазии.