Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Текст «Мы» во многом обыгрывает прием «найденной рукописи»: он представлен как подлинный дневник, написанный для распространения на других планетах. К. Хамбургер отмечает, что повествование от первого лица равносильно «поддельному отчету о подлинных событиях» в том смысле, что оно «позиционирует себя как подлинное» [Hamburger 1973: 312,314]. Это наблюдение, безусловно, применимо и к рукописи Д-503, хотя описанные в ней события никак не могут быть приняты за реальные. Д-503 обещает быть откровенным до конца и рассказывать обо всем – например, о том, как он поцеловал старуху у Древнего Дома [200]. «Подлинность» его отчета подчеркивается отдельными записями, которые он делает без конспекта, спонтанно, случайно. Кроме того, Д-503 переписывает и включает в текст якобы реальные документы, такие как газетные статьи и письма, призванные подчеркнуть реальность происходящего; яркий пример – начало романа. Да и к самой рукописи Д-503 относится как к настоящему документу: судя по тому, что в сноске к 26-й записи указан временной интервал, он, по-видимому, добавлял примечания, поясняющие некоторые отрывки, задним числом [152,166,170,238,270]. Надо сказать, что стиль отдельных сносок вызывает подозрение, будто их написал кто-то другой – что привело бы к некоторым неразрешимым проблемам, – или же наш правдивый, но сильно изменившийся рассказчик добавил их уже после Операции. Д-503 также снабдил почти все записи заголовками, предвосхищающими их содержание; в некоторых отражены события, которые произошли во время сочинения данной записи, другие же довольно загадочны.

Примечательно, что в романе отсутствует фигура «публикатора», который сделал бы композицию «рамочной», то есть поставил документ в жесткий контекст. Читатель не имеет ни малейшего представления о том, что произошло с текстом – равно как и с его автором, и с обществом, в котором он живет, – после того как была сделана последняя запись. Из контекста вымышленного повествования не ясно также, как рукопись вообще оказалась у читателя. На самом деле необъяснимым остается многое: статус рукописи, обстоятельства, при которых она была найдена, попала ли она на борт «Интеграла» в качестве пропаганды Государства или же в данный момент используется группой противников режима[91]. Тщательно выстроенный финал и подача текста в форме «найденной рукописи» полностью отвечают ясному замыслу – лишить читателя какой-либо надежды на получение исчерпывающей информации, заставить его справляться с неизвестным без посторонней помощи. В утопических текстах способы перемещения от современного читателю общества к утопическому и обратно, как правило, как-либо объясняются [Morson 1981: 87–89]. Но «Мы» – можно сказать, образцовый пример замятинского нового реализма – был написан с намерением дезориентировать читателя, заставив его проверить и расширить свои навыки чтения и восприятия. Очевидно, что такая форма повествования хорошо согласуется с утверждением М. Пекхэма о недосказанности как универсальной характеристике произведения искусства, которая ведет к селективному преимуществу, стимулируя гибкость поведения [Peckham 1967].

Игру Замятина с физическим существованием рукописи, похоже, переняли и другие авторы антиутопий. Книга Д. Далоша «1985» представляет собой рукопись, конфискованную таможенным инспектором, когда рассказчик пытался контрабандой вывезти ее из Океании на микрофильме, – мы можем прочитать ее только потому, что позже он переправил копию в Гонконг[92]. Поистине, жизнь подражала искусству: сам роман Далоша вышел примерно таким же образом [Booker 1994:115]. «Рассказ служанки» состоит преимущественно из записей с пленок, расшифрованных членами Ассоциации Галаада – одного из немногих артефактов, оставшихся от Республики Галаад. Войнович идет в своей игре несколько дальше: в «Москве 2042» писатель-рассказчик путешествует на шестьдесят лет в будущее, и там ему дарят экземпляр его книги, в которой он может читать о себе, читающем о себе и т. д. Все это входит в антиутопическую игру с условностями утопической литературы.