Чернила меланхолии

Случается и обратное: поэт-изгнанник упорно говорит на родном языке, но его никто не понимает. Овидий жалуется: «Только здесь нет никого, кому я стихи прочитал бы, / Нет никого, кто бы внять мог мой латинский язык. / Стало быть, сам для себя – как быть? – и пишу и читаю»[433]. Следует особо подчеркнуть эту связь между изгнанием и письмом, обращенным к самому себе. Sibi scribere, по выражению Овидия. Руссо в первой из «Прогулок одинокого мечтателя» примеряет на себя роль изгнанника и утверждает, что у него больше нет адресата. Он пишет только для себя.

Еще один симптом жизни на чужбине – обостренное непонимание, доходящее до паранойи: речи изгнанника не только никому не понятны, но и вызывают насмешки; поэт полагает, что собеседники смеются над ним. Вряд ли случайно Руссо ставит один из процитированных ниже стихов эпиграфом к двум своим произведениям (первому «Рассуждению…» и «Диалогам»):

Barbarus hic ego sum quia non intelligor illis…    Я же движеньями рук мысль выражаю для них.Сам я за варвара здесь: понять меня люди не могут,    Речи латинской слова глупого гета смешат.Верно, дурное при мне обо мне говорить не боятся,    Может быть, смеют меня ссылкой моей попрекать.Если качну головой, соглашаясь иль не соглашаясь,    Мненье мое все равно против меня обратят[434].

В современной психиатрии выделяются психозы, возникающие в чуждой языковой среде[435]. Лишение родной лингвистической среды патогенно. Перед нами точное описание основных явлений при подобных психологических расстройствах.

Есть ли чем утешиться в такой ситуации? Овидий упоминает компенсаторное действие пения на узников, на всех, кто обречен на принудительный труд:

В ссылке я был и не славы искал, а лишь роздыха чаял,    Я лишь отвлечься хотел от злоключений моих.Так, волоча кандалы, поет землекоп-каторжанин,    Песней простецкой своей тяжкий смягчая урок;Лодочник тоже, когда, согбенный, против теченья    Лодку свою волоча, в илистом вязнет песке.Так, равномерно к груди приближая упругие весла,    Ровным движеньем волну режет гребец – и поет,Так и усталый пастух, опершись на изогнутый посох    Или на камень присев, тешит свирелью овец.Так же – витку прядет, а сама напевает служанка,    Тем помогая себе скрасить томительный труд[436].

Дю Белле в сонете XII «Сожалений» прямо отсылает к этим стихам:

Поет работник, инструмент приготовляя,Поет оратай, плугом землю разрезая,И странник, что грустит по дому своему.Поет влюбленный, устремляясь сердцем к даме,Поет гребец, единоборствуя с волнами,И узник, пылко проклинающий тюрьму[437].

Стихи могут доставить поэту не только утешение, но и лекарство. Однако именно стихи стали источником всех его невзгод. То есть поэзия подобна Ахиллесову копью в мифе о Телефе. Телеф, раненный Ахиллом, может быть исцелен только Ахиллом. Оракул возвещает, что рану излечит оружие, которое ее нанесло: ржавчина с копья принесет исцеление[438].

Овидий прибегает также к «сверхкомпенсации». Он заявляет, что дело его победит после его смерти. Голос его будет наконец услышан по всей вселенной. Ему суждено одержать верх: «Хоть и живу я вдали, у скифских вод ‹…› / Но средь бескрайних племен разнесутся мои возвещенья, / Будут на целый мир жалобы слышны мои»[439].

Редко случается проследить, как складывались понятия, которым суждено было пополнить лексику эмоций, стать популярными, войти в словарь множества языков. Один из таких случаев – слово «ностальгия».

Звуки природы