Черный Феникс Чернобыля

Однажды, когда полярный день уже клонился к завершению (а он в Чапоме наступает 11 июня и длится до 1 июля), Андрей Никитин пожелал пройтись вдоль берега моря направо от мыса: к тому же, Феликс уехал в Апатиты и Мурманск на пару дней по делам снабжения археологической экспедиции, а дом снимали они вдвоем и все книги, прихваченные из Москвы, были давно прочитаны. Старенькие настенные часы пробили 9 часов вечера. Совершенно по обыденному он прослушал новости по транзисторному приемнику Рожнецкого, вещавшие из областного центра, выпил томившийся на печке чай, напоминавший больше уже чефир, поскольку постоянно подогревался и вываривался на поддерживавшемся огне, и засобирался на прогулку по окрестным дюнам. Накинув на себя плотную куртку защитного цвета и одев офицерские яловые походные сапоги, он было уже хотел выскочить из дома, как вдруг забормотало пылившееся на подоконнике допотопное хозяйское радио прорвавшимся дребезжащим голосом песни «Ночной разговор» в исполнении ее автора Булата Окуджавы:

– Мой конь притомился,           стоптались мои башмаки.Куда же мне ехать?Скажите мне, будьте добры.– Вдоль Красной реки, моя радость,                                вдоль Красной реки,До Синей горы, моя радость,до Синей горы.

Рам Рагху – древнеиндийский бог Рама на фоне Айодхьи

Никитин немного помедлил, встав на пороге, чтобы дослушать второй куплет, ухмыльнувшись и сказав про себя, что с сапогами у него как раз все в полном порядке. Радио старалось, оттого песня задребезжала еще больше, а ее сопровождение под гитару пробивалось лишь обрывочно:

– А как мне проехать туда?                    Притомился мой конь.Скажите, пожалуйста,                    как мне проехать туда?– На ясный огонь, моя радость,                               на ясный огонь,Езжай на огонь, моя радость,                          найдешь без труда.

Он бродил уже больше часа по пустынным и живописным дюнам под мягким, даже нежным светом неустанного полярного дня и вглядывался в спокойный водный ковер Кандалакшского залива. Еще минут десять ничего не предвещало, но вдруг резко на юге над морем появилась бело-золотистая дымка, быстро дошедшая до берега и охватившая лукоморье. В это время Андрей Никитин уже оседлал большой валун в шагах двадцати пяти от водной кромки и делал записи в своем экспедиционном журнале, разложив на нем еще тройку своих записных книжек. Его увлеченность записями, можно сказать, лишила его бдительности, и он сильно удивился, когда вскоре оказался в средоточии густого тумана, блекло освещаемого лучами завершающегося полярного дня. Покрытый как коконом плотным туманом он вдруг услышал мычание коров и приободрился: дескать, небольшое стадо из Чапомы гонят со скудных северных пастбищ – разнотравья не было, зато спасал коров ягель. И тут его пробил холодный пот: какое стадо в дюнах, где никакой пажити, да еще в такое время, ведь он сам слышал, как стадо коров пришло в поселок ровно в 20.00, и его уже разобрали хозяева около 20 минут девятого? Мычание приближалось, а кокон тумана уплотнялся, и археологу уже трудно стало дышать из-за его уже сочившейся влаги. Вдруг его озарил яркий, но не резкий свет, и он ощутил себя стоящим в центре под огромным куполом, тонкими, но прочными стенками которого, как он понял, служили тончайшие, иногда искрящиеся и переливающиеся сиянием частицы уплотнившегося тумана. Еще через одно мгновение он оказался среди коров, сверлящих его своими добрыми и все разумеющими глазами (их было двадцать), и напротив трех позлащенных колесниц из индийских сказок, главная из которых с драгоценным навесом из незнакомого металла, задрапированным тканью из золотой канители, остановилась за десяток шагов перед его глазами, так что он явственно ощущал горячий храп белых коней этой небесной квадриги. С квадриги сошли двое: по-царски одетый в тончайшую льняную серебристую тунику и белую мантию с восьмигранной лазоревой звездой мужчина средних лет с венцом, похожим на трехчастную папскую тиару, и молодая красивая женщина лет тридцати в оранжевой мантии, как отметил Андрей Никитин. С первого взгляда она почему-то показалась очень знакомой нашему археологу. От ее глаз исходил сияющий леденящий холод, отчего лицо ее он видел, как бы в фотографическом негативе; мужчина, наоборот, сразу располагал к себе, его взор источал светящуюся искренность и царскую снисходительность, нежно охватившие душу Андрея Никитина.