Черный плащ немецкого господина

— Будь на месте Анны Семеновны другая, точно сплавили бы в интернат для умственно отсталых, — хмыкнул Луганский. — Потому что я ни в чем не был силен — ни в письме, ни в арифметике, ни в чтении…

Они подъехали к гостинице.

— Может, зайдешь? — пригласил неожиданно Луганский.

— Да ведь поздно уже, — посмотрел на часы Павел. — Вам отдыхать пора, день был, наверное, не из легких. Выставка. Да и вряд ли меня пустят.

— Пусть попробуют! Выходи! — распорядился мастер. — Мне французский коньяк подарили, — похлопал по пузатому портфелю. — Один не пью. И с кем попало — тоже.

Никто не остановил их ни в вестибюле, ни на этаже, дежурная, у которой Луганский брал ключ, слова не сказала, хотя видела, что художник идет в номер не один.

Было уже далеко за полночь, а они все говорили. Точнее, говорил Луганский — разговор превратился в монолог, а Павел лишь внимал, сидя со стаканом в руке в кресле.

— Отчетливо запомнил один момент, — Луганский мерил шагами комнату. — Сижу перед гипсовой скульптурой Аполлона и думаю: вот, сегодня начали рисунок головы этого бога. Ну, закончу я эту голову, к торсу перейду. К пятому курсу дойдем до пятки этой скульптуры. Буду хорошо знать пластическую анатомию человека, уметь рисовать, кое-как писать красками — керамики, надо сказать, они все плохо пишут, — а по окончании Одесского художественного училища получу диплом художника-керамика. Ну, и что?

— И что дальше? — эхом повторил Павел вопрос, который мучил когда-то молодого художника.

— Вот и я себя спрашивал, что дальше? Лепить горшки на каком-нибудь фаянсовом заводе?

После второго курса Луганскому пришлось побывать на одном таком, под Харьковом. Там, в общежитии жила целая колония художников-керамистов, которые работали в цехах. Он поразился — стоило столько лет учиться, чтобы стать простыми рабочими! Не знал тогда еще, что государству нужен был вал, нужны были рабочие, а не какие-то там художники со своими керамическими шедеврами. И те, кто впоследствии лепили эти самые цветочные горшки, когда учились, тоже этого не знали, мечтали стать керамистами, художниками своего дела. Производство было огромное, но старое, со времен царя Гороха. Недалеко от завода целый террикон, гора, из отработанных гипсовых форм, первые формы появились там еще при фабриканте Смирнове, где-то в конце восемнадцатого века. Преддипломная практика проходила на заводе имени Ломоносова в Ленинграде. И там — то же самое — вал, начальство ничего нового не терпит, изделия со времен Виноградова, который это производство в позапрошлом веке основал. Диплом делал на Димитровском заводе под Москвой. На всю жизнь запомнил фарфоровое изделие, что красовалось на столе главного художника — в голубой луже лежит розовая свинья, на свинье сидит золотая курица.

— Берешься за курицу (это ручка), поднимаешь свинью (это крышка), а под нею, в голубой луже — кусочек масла. Все это дикое сооружение называется «масленка»! Ну и многое там было в таком же роде… Получил диплом. Устроился на одно захудалое предприятие в маленьком районном городишке — плакаты писать. Год писал, два. И забрезжило вдруг, что никто мне руку помощи не протянет. Никто мне теплого места в этой жизни не приготовит. Сопьюсь же от тоски и скуки. Стал сам потихоньку раскачиваться, начал писать маслом, потом делал иллюстрации к каким-то рассказам одного местного писателя.

А в шестьдесят девятом Луганский получил как-то письмо от приятеля-однокурсника, который сообщал, что в Вильнюсе состоится Всемирная выставка керамики. И вдруг я словно голос трубы услышал. Бросил все, поехал посмотреть. То, что увидел, ошеломило. Ничего подобного в советском искусстве тогда еще не существовало. Разнообразие технологий, вольное трактование тем, новое формотворчество…

Это был поворотный момент в жизни Луганского. До этого он жил — не жил, томился и как будто ожидал какого-то знака свыше. Эта выставка и была тем знаком, господь Бог дал возможность увидеть, что можно делать, если в человеке есть искра таланта.

— Не только в смысле профессии, а вообще, что можно сделать с жизнью своей.

Луганский выразительно посмотрел на Павла — понимает ли, о чем он? Павел отлично понимал. Странное у него ощущение было — как будто они с Луганским одного уровня, одного поля ягоды, хотя, казалось бы, что у них общего? Профессии разные, разный возраст и, вообще, кто Луганский и кто такой, в сравнении с ним, Пашка?

13

Над лазером Павел колдовал на пару с Борькиным.

— Ну что, закончим к Новому году?

Борькин неопределенно пожал плечами.

— Будем стараться.

Будешь ты стараться, как же, подумал Павел. Знаем, как ты стараешься, сколько уж раз подводил. Но вслух не сказал, не хотелось в очередной раз заводиться. Работы оставалось немного. Может быть, и вправду постарается, случалось и такое.