Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Но пойдем дальше… Незабвенный Кашкин и его замечательные ученики еще до ВОВ блестяще переводили книги Хемингуэя — главного гения ХХ века… Вопреки всему Хемингуэй уже при его жизни стал богом для интеллигентов в СССР. Мысленно вижу тесный кабинетик советского членкора или академика… Над заваленным книгами и рукописями письменным столом висит портрет бородатого Хэма в растянутом свитере…

С Хемингуэя после смерти Сталина все и началось… Если память мне не изменяет, кто-то из вновь созданного журнала «Иностранная литература» набрался смелости и позвонил в МИД Молотову, и тот изволил дать разрешение на публикацию рассказа (повести) Хемингуэя «Старик и рыба» — так Молотов запомнил заглавие «Старик и море»…

Дело в том, что советским вождям, не знавшим при Сталине ни одного иностранного языка (при Ленине все крупные чиновники-коммунисты и их дамы европейские языки знали; сам он свободно говорил и писал по-немецки и, очевидно, знал французский, а может, и английский), в ТАСС изготавливали подстрочники знаменитых произведений зарубежных писателей. И эти корявые, кошмарные подстрочники они читали, чтобы быть в курсе современной жизни.

В новые времена, то есть после смерти Сталина, издательствам предстояло выпускать куда больше переводной художественной литературы.

Как это ни смешно звучит, но в России в 1960–1980 годы приходилось учиться этому заново.

Ведь романы и повести западных писателей с 1930-х, не то, что переводить, но даже читать не разрешалось.

И при Хрущеве, а потом и при Брежневе книги самых известных иностранных авторов были заперты в так называемых «спецхранах». Чтобы в них попасть, требовался особый «допуск» — только получив его, вы получали пропуск в спецхран. И все это было сопряжено с массой ненужных, даже унизительных хлопот. Мне допуск давал «Политиздат», для которого мы с Д. Е., моим мужем, писали тогда книгу о Гитлере.

Однако и само чтение в спецхране было донельзя неприятным занятием. Попробуй просидеть весь день без еды в запертом, пыльном помещении. А если хочешь поесть, сдавай книги, подписывай пропуск на выход и иди в буфет Библиотеки иностранной литературы, выстаивай там гигантскую очередь[21].

Но главное то, что переводческая и издательская деятельность в СССР были, по-моему, поставлены с ног на голову.

Какие книги испокон веку переводили во всем мире? Разумеется, имевшие спрос у читателя и приносящие какой-никакой доход издателю. Это могли быть и познавательные труды, и развлекательное чтиво, и заумные фолианты ученых мужей, и высокохудожественные романы, и документальные издания, и заковыристые детективы, и воспоминания видных политиков, и фантастика, и книги-памфлеты. У советских издателей были совсем другие критерии отбора — вернее, один критерий: они публиковали только те сочинения, в которых охаивалась западная демократия и превозносился советский строй.

И никакие международные (Хельсинкские) соглашения не меняли этой практики! Запрещено делать купюры? Мы не против, но тогда вообще не будем издавать. Книга эта — шедевр, получила «Нобеля»? Какая разница?

Прибыль издателя не интересует — это ведь не частная лавочка, а государственное учреждение. Мнение публики тоже не интересно: она держит его при себе, вслух, может, и высказывает, но только на кухнях.

Таким образом и в 1960–1970-е любые заметные произведения, созданные на Западе, надо было с великим трудом проталкивать в печать. Называлось это пробивать книгу к читателю.

По идее, этим должны были заниматься издатели. На самом деле сия обязанность перешла к критикам-западникам, имевшим допуск.

В 1960–1970-е, когда спрос на иностранную литературу у интеллигенции в СССР был особенно высок, новые книги пробивали и журналы, и издательства, и молодые переводчики, и простые смертные, которым случайно попались хорошие книги на иностранных языках.

Ну а сами переводчики? Переводчики иностранной литературы при Сталине стали как бы особой кастой.

Началось это с подачи умнейшего и хитрейшего Корнея Ивановича Чуковского. Он написал книгу под названием «Высокое искусство», дабы показать, что переводчиков художественных произведений, сиречь старых дам, знавших языки, следует считать полноценными литераторами.

Так и повелось с его легкой (умной) руки. Переводчиков начали принимать в Союз писателей, где они получали все блага и привилегии, что имели и писатели при советской власти, а также весьма высокий (литературный) статус.

В мое время этим дело не ограничилось. Переводчики художественной литературы в СССР были объявлены лучшими на всем земном шаре, а их деятельность назвали самой передовой, лучшей в мире школой переводов.

Поскольку ко мне старые переводчики с немецкого, или скорее переводчицы (я их окрестила «старыми барынями на вате»), отнеслись на первых порах чрезвычайно недружелюбно, то и мне они показались какими-то монстрами. Спустя годы я оценила и даже полюбила многих из них.