Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Из-за этого космополитизма, из-за связей с зарубежными учеными, гробили целые отрасли науки — биологию, медицину — якобы на том основании, что наши биологи могут выдать неведомо какие секреты Западу… На место талантливых людей сажали неграмотных пройдох, а самих ученых-новаторов бросали в тюрьмы — в лучшем случае, выгоняли из лабораторий. Математику только чудом удалось спасти от разгрома: великий Капица сумел на пальцах объяснить Берии, что без математики нельзя создать атомную бомбу.

В искусстве тоже творилось черт знает что.

На всякий случай запретили выпускать больше одного фильма в год. Видимо, боялись, что не заметят в них крамолы, если фильмов будет много. Во МХАТе, на занавесе которого была чеховская Чайка, шла пьеса хулигана и пьяницы Сурова «Зеленая улица». Другого бездаря и черносотенца Софронова с его «Стряпухой замужем» ставили в театре имени Вахтангова — как известно в 1920-х годах смелого новатора в искусстве.

С переводами западной литературы тоже «разобрались» по-сталински. Не тронули, скрепя сердце, только западных классиков. А действующих писателей ведущих западных держав разрешили перелагать «на язык родных осин» только одного — максимум двух. В США это был Драйзер, а из молодых — коммунист Говард Фаст и какой-то никому не ведомый Мальц. Но и Фаста, как еврея, скоро запретили. Из всей английской литературы для перевода избрали Олдриджа — малоизвестного прокоммунистического литератора. Да еще Герберта Уэллса, друга Горького и наследника его последней любовницы-жены баронессы Будберг.

Среди французских авторов достойным перевода оказался, конечно, Барбюс, восславлявший Сталина. А первой после войны французской книгой, вышедшей в СССР, была, по-моему, книга Эльзы Триоле, сестры Лили Брик и жены поэта-коммуниста Арагона. Называлась она, кажется, «Розы в кредит» и клеймила западную систему торговли в рассрочку.

Замысел Сталина оторвать советских граждан от западной культуры и закрыть окно, прорубленное на Запад русским царем Петром Первым, успешно претворялся в жизнь.

Но вот тиран умер. И уже при Хрущеве обычных советских людей стали пускать на экскурсии, в туры, за границу — конечно, не всех, а только проверенных…

Но что узнаешь, что поймешь, глядя на чужую жизнь из окна автобуса?

А людям очень хотелось понять, что там у них в «загранке» на самом деле происходит? Как в действительности там живут такие же двуногие, как они сами? Что любят-не любят, о чем думают-мечтают, что читают, смотрят, слушают? А главное — почему нас туда так боялись при Сталине пускать? Почему даже коротковолновые радиоприемники не разрешали иметь дома?

Вы, мои молодые друзья, уже, наверное, не помните того времени, когда москвичи ходили в «Макдоналдс» отнюдь не за тем, чтобы быстренько утолить свой голод, а только для того, чтобы узнать, что там, у них, едят люди.

Все иностранное, все западное было после смерти Сталина на вес золота.

…Не можем еще свободно ездить в туры? Не разрешают? Да и деньги у нас другие. И языков иностранных мы не знаем, а тех, кто знал и учил нас этим языкам, давно поубивали, или сами старушки и старички, что болтали с детства на этих языках, давно почили в бозе.

Одним словом, вы понимаете, что советские люди мечтали узнать о жизни на Западе хотя бы из книг — о самой что ни на есть обыкновенной жизни самых что ни на есть простых людишек в самых что ни на есть обычных обстоятельствах. Сравнить их жизнь с нашей — и, может быть, что-то позаимствовать у них…

Так что читатель СССР уже в первые предоттепельные годы и в оттепель с нетерпением ждал переводов современной литературы.

Переводы всегда были в России на самом высоком уровне. Даже Пушкин, а за ним и Лермонтов переводили полюбившиеся им стихи.

Переводила Шекспира, Мольера и Ростана талантливая Щепкина-Куперник, известная современница Серебряного века, оставшаяся в России, а также жена Бунина — Вера Муромцева, оказавшаяся во Франции.

Безусловным переводческим чудом надо считать «Библиотеку всемирной литературы», созданную по инициативе Горького в первые послереволюционные годы. Тогда сотни высококвалифицированных интеллигентов благодаря переводам спаслись не только от голода и безработицы, но обрели, что называется, смысл жизни: сделали доступными читателю шедевры прошлого, направили свой интеллект на просвещение простого человека.

Я помню, что в ИФЛИ много лет спустя мы дивились этим переводам — более того, не могли бы учиться без них…

В то время были изданы своего рода 200 уникальных книг. По словам Дмитрия Быкова, начиная от периода шумерских сказаний, появившихся за три тысячи лет до нашей эры.

И в 1930-е книги западных классиков, выходившие под знаком Аcademia, тоже базировались на переводах 1920-х.

Думаю, что бенефициаром горьковской «Библиотеки всемирной литературы» был блистательный переводчик Лозинский.