Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Самые тяжелые визиты происходили в конце года, когда моя мать находилась в особенном раздражении. Наши ссоры по выходным становились все более ожесточенными, и моя депрессия усиливалась, в то время пока наступала осень и листья окрашивались в оранжевые и багряные тона. Для меня это время года означало скорое возвращение домой.

На Рождество между нами разразилась ужасная ссора, покончившая со всеми предыдущими. Воспоминания о событиях, которые привели к ней, были вычеркнуты из моей оперативной памяти. Но то, что произошло потом, воспроизводится в моем разуме как замедленное кино, я наблюдаю за собой со стороны.

Швыряние предметами мебели обычно было прерогативой моей матери. Но на этот раз не она, а я схватила табуретку и швырнула ее через кухню с такой силой, которая казалась невозможной при моем пятифутовом росте. В комнате повисла странная тишина; никто не произнес ни слова. Я удалилась в спальню, и больше мы не упоминали о том событии.

Это был последний раз, когда я возвращалась домой на Рождество.

В следующем году я проводила праздники в обществе друзей. Окончательное решение было облегчением, и то Рождество было наполнено смехом и теплом. Волшебство вскоре развеялось серией телефонных звонков от моей матери, которая называла меня жестокосердной, безрассудной, невнимательной и эгоистичной. Какая дочь не приезжает домой на Рождество?

Ее слова больно ранили, и стыд просочился во все уголки моего тела. Но впервые в жизни волны когда-то непреодолимой депрессии начали отступать. Каждый раз, когда я немного увеличивала расстояние между мной и матерью, это ощущалось как скол каменного монолита, нависавшего над моей жизнью. Чем меньше я общалась с семьей, тем чаще видела свет в конце тоннеля.

Мои нормы и правила умножились после того, как я поняла, что никакого физического расстояния между мной и моей матерью не будет достаточно. Она взрывала мой рабочий распорядок своими звонками каждый раз, когда ей приходила в голову новая идея, и снова затаскивала меня в депрессивное состояние, от которого я с таким трудом старалась избавиться.

Родители продолжали упрекать меня в жестокости, и иногда это было правдой.

– Я буду разговаривать с вами только по воскресеньям, – объявила я. – Если вы позвоните в любой другой день, я повешу трубку.

Мои родители страшно переживали по поводу новых препятствий, но я придерживалась своего плана по разрушению каменного монолита. Любая граница, которую я устанавливала, делала меня сильнее. Я холодно и бездушно подходила к этому, разрывая одну линию связи за другой.

Потом я разобралась с материнскими визитами – вскоре после того, как купила свой первый дом в Атланте. Это был серо-голубой коттедж на Кейп-Код с белой отделкой и ремесленной дверью. Мне сразу же понравился маленький дом с мансардными окнами и извилистой тропинкой в тени большого дуба. Я починила качели, которые старые жильцы повесили на ветке, и выкрасила их густой белой краской, чтобы замаскировать выветренное дерево. Засадила тропинку, огибавшую особенно больной древесный корень, лиловыми и розовыми недотрогами[27]. Это был мой первый «взрослый» дом, но он нуждался в уходе. Когда родители объявили о своем намерении навестить меня, я предложила им остановиться в гостинице. У меня даже не было кровати для них. Через несколько дней по почте пришел чек с запиской от моего отца:

«Купи кровать. Мы остановимся у тебя».

Когда они приехали, мать осмотрела дом, отметив его «эксцентричную старомодность» и некоторые «приятные черты» для тех, кто предпочитает «тесное жилье». Она быстро нарисовала эскиз реконструкции моего дома, включавший перемещение лестницы и снос нескольких внутренних стен, чтобы сделать его более импозантным. Это был наполеоновский план, слишком дорогостоящий для дома площадью около тысячи четырехсот квадратных футов[28]. Мать отмела мои возражения, как и слова о том, что я не могу себе позволить перестройку на свою зарплату.

Через несколько дней после их визита я вернулась с работы и обнаружила, что она переставила мою мебель и основательно порылась в платяном шкафу. На кухонном столе мать аккуратно выложила кучу одежды, которая, по ее мнению, нуждалась в починке, снабдив каждую вещь приколотой на булавке запиской с ее мелким аккуратным почерком: «Погладить», «Подшить воротничок», «Заменить третью пуговицу». На моем зимнем пальто она указала на мелкий надрыв со стороны правого переднего кармана. Почему-то это стало последней каплей.

«Теперь ты роешься у меня в карманах?»

Ссора разворачивалась обычным манером.

«Неблагодарная свинья! Я всего лишь хотела помочь!»