Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

Практика отправления маленьких детей в приемные семьи была принята почти двести лет назад. Как и многие устаревшие обычаи в госпитале для приемных детей, она была рождена необходимостью.

Вопреки намерениям основателя, в своем первоначальном воплощении госпиталь не стал средством предотвращения младенческих смертей. В сущности, более половины из поступавших младенцев были обречены на гибель, и уровень смертности иногда превышал 80 %. Хотя госпиталь предлагал лучшую альтернативу, чем работные дома, где младенческие смерти были почти неизбежными, для увеличения шансов на выживание был найден обходной метод: младенцев посылали в сельскую местность к кормилицам. Они возвращались в Лондон, лишь когда им было не менее пяти лет и они были уже достаточно выносливыми для коллективной жизни. Хотя статистические показатели этого нового метода были ужасными для наших современников, по меркам того времени это был успех: погибало только 39 % найденышей, растущих за городом.

За следующие двести лет медицинские достижения улучшили качество предродового ухода и снизили уровень младенческой смертности во всей Европе, но отсылка маленьких детей в сельскую местность – лишь для того, чтобы потом жестоко вернуть их обратно, – оставалась частью установленных правил госпиталя, традицией, встроенной в его основу. Даже если выгоды для здоровья больше не были столь актуальными, для многих найденышей первые несколько лет жизни в приемной семье предоставляли многочисленные психологические выгоды. Они начинали жизнь в буколической сельской обстановке; их выкармливали женщины, которые воспитывали их как сыновей и дочерей, позволяя им играть на природе с собственными детьми как с братьями и сестрами. Для этих счастливых найденышей воспоминания о жизни в глубинке были наполнены радостью и любовью.

Только не для моей матери.

Я не уверена, что кто-либо из приемных матерей, получавших денежное довольствие от госпиталя, брал детей из любви, а не ради денег, но я знаю много девушек, которые жили в приемных домах с любящей и доброжелательной обстановкой. Мне не выпала такая удача.

В архивах госпиталя нет никаких сведений о том, почему Луиза и Томас Вэнс решили взять в семью мою мать и двух мальчиков-найденышей. Но семья была бедной, и деньги доставались с трудом. Вэнсы, их сын и трое найденышей жили в простом муниципальном доме, выстроенном в псевдотюдоровском стиле – британский вариант общежития, – в городке Хадлоу к югу от Лондона. Томас поначалу работал на местной пивоварне, потом садовником в богатом поместье. Луиза нанималась на сезонную сборку урожая.

Портрет Луизы Вэнс в описании моей матери предстает с необыкновенной резкостью. Черные волосы Луизы были обрезаны на уровне подбородка и сколоты пряжкой на одну сторону. Когда она не работала в поле, то носила платья с цветочным узором, иногда с передником. Цветочные узоры и яркие тона могли выглядеть празднично, но в случае Луизы они лишь представляли контраст с усталым лицом, изрезанным трудовыми морщинами.

У Луизы не нашлось теплых слов для Дороти. Возможно, тяготы полевых трудов, воспитания детей и ухода за мужем почти не оставили ей энергии для любви. Томас Вэнс, приемный отец Дороти, обычно вообще не разговаривал со своей маленькой подопечной. Он был тихим, тщедушным и часто носил традиционную плоскую кепку. Дома он уединялся в маленькой передней комнате, где читал газету или слушал радио за закрытой дверью. Глава, посвященная жизни моей матери в приемной семье, совсем короткая, и она лишь однажды вспоминает, как мистер Вэнс проявил какое-то внимание к ней.

У меня осталось одно особенное воспоминание о моем приемном отце, когда он был внимателен ко мне. Я сделала миниатюрный тряпичный коврик, сшив несколько полосок ткани в один кусок размером примерно в один квадратный фут. Должно быть, я пыталась скопировать половик, уже лежавший возле входа. Когда отчим вернулся домой с работы, я попросила его выйти за дверь и вернуться обратно так, чтобы наступить на мой коврик, что он и сделал с широкой улыбкой и одобрительным восклицанием. Правда, он наступил на коврик только одной ногой, потому что для второй уже не было места.