Чужое имя. Тайна королевского приюта для детей

В 1853 году Чарльз Диккенс написал об этой расписке журнальную статью под названием «Получено: пустой ребенок», где изобразил госпиталь как место, где так называемые «пустые дети» будут «выведены из своего ничтожного состояния, чтобы стать полезными людьми»[62]. С его точки зрения, утилитарная ценность учреждения была понятна. Но он предупреждал мать, которая «звонит привратнику, чтобы добиться… приема для своего ребенка», быть «особенно осторожной в сохранении этого документа»[63]. Ибо без расписки они едва ли смогут воссоединиться.

Диккенс описывает документ в практическом смысле, но мне кажется, что он, как и я, был поражен его сугубо деловой терминологией.

Расписка, полученная Леной Уэстон, была почти неотличима от описанной Диккенсом за сто лет до этого. Следуя его совету, она бережно сохраняла ее и надеялась, что когда-нибудь этот клочок бумаги позволит ей снова увидеть своего ребенка. Но формулировки документа были неискренними и вводили в заблуждение: госпиталь уже давно расстался с обычаем поощрять воссоединение найденышей с их матерями. В течение всего XIX века госпиталь получал прошения от матерей (иногда и отцов), стремившихся к воссоединению. Большинство этих запросов было отвергнуто. Нижеследующее письмо содержит типичный ответ.

С вашей стороны очень естественно чувствовать себя обиженной решением распорядителей, но вы ошибаетесь относительно причины этого решения. Против ваших добрых намерений и таковых намерений вашего мужа нет никаких возражений, но дело объясняется очень просто: распорядители полагают, что они смогут лучше обеспечить благополучие вашего мальчика, нежели вы сами. Вам следует помнить, что у вас есть другие дети, чьи интересы могут стоять на пути вышеупомянутого мальчика, и в любом случае вы должны испытывать удовлетворение от того, что к благополучию вашего сына проявлен такой огромный интерес. Решение комитета окончательное[64].

Я не смогла выяснить причину столь резкой перемены традиции, от первоначального поощрения родительского стремления к воссоединению семьи до полного неприятия, отраженного в архивных документах госпиталя. Но я подозреваю, что дух гордыни, присутствующий во многих правилах и постановлениях госпиталя, имеет отношение к этому. Будучи весьма учеными, высокопоставленными и властными людьми, распорядители считали, что им лучше знать, как следует воспитывать ребенка на благо общества. Возможно, со временем у них развилось нечто вроде преданности самому учреждению, и они осознанно или неосознанно принимали решения, призванные увековечить его существование. Как бы то ни было, после приема в младенчестве найденыш чаще всего уже не покидал пределы учреждения – по крайней мере до тех пор, пока он не был полностью подготовлен к жизни в услужении, которая в XVIII–XIX веках могла начинаться с восьми лет.

В начале XX века эта позиция претерпела небольшое изменение. В ежегодном отчете 1907 года утверждается, что распорядители «сохранили право» вернуть ребенка матери, если они будут уверены, что она в состоянии материально обеспечить его. Но на деле мало что изменилось. После Первой мировой войны госпиталь попал под общественное давление, требовавшее разрешать родителям воссоединяться с их детьми. В 1921 году епископ англиканской церкви Кентербери произнес проповедь с признанием важного значения госпиталя для спасения жизни брошенных детей, но заявил о своей убежденности в том, что «поскольку родители являются естественными и правильными наставниками веры в Господа и в Иисуса Христа, [он] никогда не отвергнет связь между матерью и ее незаконнорожденным ребенком»[65]. Независимо от хорошего ухода за ребенком, продолжал он, «маленький человек хочет ощущать чье-то любящее участие в своем благополучии»[66]. В том же году доктор Брюс Лоу из Министерства здравоохранения выступил еще более откровенно и задал вопрос, не являются ли устаревшими методы воспитания детей, принятые в госпитале. Он отмечал, что воспитанники госпиталя «имеют казенный вид и выглядят умственно недоразвитыми». Они «ведут себя механически, и у них совершенно отсутствует бойкость и задорность, свойственная детям»[67]. Распорядители встали на дыбы, яростно оспаривая доклад доктора Лоу о состоянии найденышей. Они по-прежнему были уверены, что уход и воспитание, получаемые в госпитале, превосходят все, что могут дать родители незаконнорожденного ребенка.