Дарвинизм в XXI веке

Наиболее легко и естественно этот вывод рождается в умах людей религиозных, особенно тех, кто и воспитан был в религиозной традиции, — для них само собой разумеется, что нравственный закон составляет единое целое с мироустройством. (С учетом этого явное преобладание среди «моральных анти-дарвинистов» приверженцев той или иной религии не удивительно.) Это свое восприятие они приписывают критикуемой теории, даже не рассматривая вопроса, претендует ли она сама на такую роль. «Теория эволюции не столько биологическое, сколько философское учение», — пишет в своем трактате Николай Данилевский (естественно, не приводя никаких доводов в пользу этого утверждения), и уже в наши дни это его высказывание сочувственно цитирует один из столпов российского креационизма протоиерей Константин Буфеев.

«Знаете, чем поразил меня дарвинизм? Я увидел, что это проблема, выходящая далеко за пределы науки. <…> Это — философское учение, и нужно ясно определить, какие же метафизические предпосылки лежат в его основании», — говорит американский профессор-юрист Филип Джексон, написавший несколько книг, направленных на опровержение дарвинизма.

«Дарвинизм — единственная философия, для которой ценен конфликт», — говорится в уже упоминавшемся «Атласе сотворения мира»[276]. Подобные утверждения во множестве встречаются в сочинениях антидарвинистов (и не только «моральных») всех стран и времен — не ученых, придерживающихся недарвиновских эволюционных концепций, а всякого рода философов и публицистов, почти всегда более или менее связанных с религией. (Правда, при чтении их не всегда можно с уверенностью определить, имеем ли мы дело с искренней иллюзией, побуждающей принимать научную теорию за вероучительную доктрину — или с лукавой попыткой доказать «ненаучность» дарвинизма и хотя бы таким образом уравнять его статус с «научным креационизмом», «теорией разумного замысла» и прочими «альтернативами».) А отставной российский философ Олег Носков, не ограничиваясь лапидарными утверждениями, посвятил доказательству философско-метафизической природы дарвинизма целый опус на семь печатных листов (пестрящий сентенциями типа «видообразование возможно, однако оно не имеет никакого отношения к эволюционному процессу» и т. п.). Разумеется, ни по уровню анализа и аргументации, ни по влиянию на общество (не говоря уж о взглядах ученых) это сочинение не заслуживает упоминания — но характерно именно как отчаянная попытка навязать эволюционной теории статус всеобъемлющего вероучения.

Труднее объяснить позицию авторов, дистанцирующихся от религии, но при этом предъявляющих дарвинизму те же странные обвинения. Но таких авторов крайне мало — буквально единицы. И в тех случаях, когда их биографии известны, практически неизменно оказывается, что они выросли в религиозной традиции — даже если потом полностью порвали не только с конкретной конфессией, но и с религией вообще. Пересмотреть мировоззрение, воспринятое, что называется, «с молоком матери», прийти к отрицанию его основных положений — нелегко. Но неизмеримо труднее изменить «интеллектуальную оптику», сформированную этим мировоззрением, научиться видеть мир в иных, не связанных с ним категориях, членить окружающую реальность на другие элементы. Эта задача почти столь же невыполнима, как попытка представить восприятие окружающего мира собакой, летучей мышью, муравьем или рыбой мормирусом, снабженной развитым «электрическим чувством».

Справедливости ради следует сказать, что попытки превратить дарвинизм в религию или хотя бы в некую всеобъемлющую философию, трактующую не только происхождение человеческого рода, но и все стороны человеческого бытия, включая этику, предпринимают не только убежденные противники теории Дарвина, но и некоторые ее чересчур горячие сторонники. «Если люди хотят сделать эволюцию „религией“, это их дело. Но они, выйдя за границы чистого знания, заходят в область морали и социальной мысли, а в своих теориях видят „всеохватную схему мира“, отходя тем самым от науки как таковой», — пишет по этому поводу англо-американский философ, специалист по философским проблемам биологии Майкл Рьюз[277].

В самом деле, как мы уже говорили в главе «Навязчивая идея», при таком употреблении любая концепция немедленно перестает быть научной, религия же из нее получается довольно скверная.

Но разве концепция давала какие-либо основания к такому злоупотреблению? В конце концов, из любого полена можно смастерить себе божка и поклоняться ему. Но значит ли это, что в полене и впрямь заключено нечто, требующее поклонения и способное на него ответить? Или что дерево, которым когда-то был этот обрубок, росло и формировалось для того, чтобы стать идолом?