Действие вместо реакции

Но самое главное, допустим, что у жизни и существования мира и правда есть цель, которую можно достичь. Из этого следует, что после ее достижения опускается занавес, наступает конец игры и воцаряется полное ничто. Ведь окончательное состояние было достигнуто, а оно… окончательное. Теперь отсутствует причина для дальнейшего движения, более того, даже возможность движения.

Получается, наш поезд ехал в ничто и наконец-то туда добрался. Если цель существования лежит вне настоящего момента и является достижимой, значит в самом буквальном смысле его целью является ничто, то есть остановка действия, неподвижность. Это едва ли может вызвать наше ликование.

Если же движение и изменение сохраняются, значит окончательная цель не была окончательной, как нам то казалось, или она просто не была достигнута. Можно допустить и то, что окончательной цели достичь нельзя, но мы можем лишь бесконечно к ней стремиться. Здесь мы возвращаемся в ситуацию с бесконечной последовательностью с тем небольшим нюансом, что теперь, хотя наш поезд и движется ко вполне определенной станции, он никогда там в полной мере не оказывается. Это ничуть не более радостная и осмысленная картина.

Установка на обладание

Пока мы придерживаемся убеждения, согласно которому смысл творчества и жизни пребывает вне их, мы блуждаем в лабиринте, где каждая развилка ведет в тупик. Не удивительно, что человечество, остро ощутившее это в последние столетия, постоянно приходит к выводу о бессмысленности своего существования. С этой точки зрения, это так, причем совершенно неизбежно. И такие представления не просто ошибочны. Они губительны для жизни.

Внешний смысл углубляет различие между нами и миром и разверзает пропасть там, где есть лишь проведенная на песке черта. Мы усматриваем суть существования в том, чтобы менять сопротивляющуюся действительность под стать своим планам, а затем пытаемся увековечить и себя, и плоды своих усилий. В сущности, мы объявляем ей войну.

Однако война с миром есть гражданская война. Это война одной руки с другой, и увековечить ее результаты все равно невозможно. Как и все вокруг, мы непостоянны, временны и смертны. Мы являем собой часть общего потока метаморфоз, плоть от плоти мира.

Вскоре и с неизбежностью все стороны ведущихся сражений окажутся свалены в общую коробку, из которой они некогда появились. Затем они будут перемешаны и расставлены уже в новых ролях и в новом порядке. Эта попытка удержать ветер и вылепить из него неподвижную фигуру имеет предрешенный конец. Она представляет собой столь же бессмысленный, сколь и мучительный конфликт со стихией времени и с творческой природой бытия.

Руководствуясь внешним пониманием смысла, все оправдание существования мы усматриваем в том, чтобы нечто обязательно стало таким, а не другим. Мы цепляемся силой собственного желания за что-то, а время вырывает у нас это из рук вместе с кожей, а затем и самой жизнью. Мы живем и творим ради будущего и связываем свое счастье с тем, что будет потом. Однако вожделенное «потом» не просто мимолетно. Чаще всего оно даже не наступает или же наступает совсем не так, как мы себе то воображали.

Суть этого подхода к жизни, внешнего подхода к ее смыслу, в установке на обладание. Мы как собственники стремимся закрепить за собой части внутреннего и внешнего мира как собственность. При этом мы наивно верим в прочность и неизменность как себя, так и объектов обладания.

Это заблуждение есть условие установки на обладание. Если собственник пластичен и мимолетен, если собственность пластична и мимолетна, то обладание не может быть гравитационным центром нашей деятельности, не может являться сущностью творческого процесса. Участок реки не может обладать участком движущегося воздушного пространства над собой. Там некому и нечем обладать.

Эго и эгомания

В легких формах коренное невежество касательно природы реальности и вызываемое им безнадежное цепляние имеют внешне безобидные симптомы. Война с пластичностью мира даже придает жизни некоторую пикантность.

Человека тогда наполняет мятущийся творческий дух, о котором писал Иван Петрович Павлов. Его воспевал Гете в эпоху европейского Просвещения и Софокл в Древней Греции. Он переходит от одного свершения к другому, желает свернуть горы и облагодетельствовать человечество.

Со стороны трясущая человека творческая лихорадка выглядит даже привлекательно. Она придает ему сил, бодрит, эмоционально заражает окружающих. Но вот стоит болезненному жару подняться, как в человеке рождается неимоверная жажда и агрессия. Его установка на обладание становится еще более хищной и еще более невежественной. Она превращается в эгоманию.