Действие вместо реакции

Мы приравниваем себя к органу космического тела или к предметам обихода, вроде гвоздя или кружки. Они крайне функциональны и их смысл находится вне их. Он в том, чтобы сыграть свою маленькую роль на какой-то большой сцене. Так и человек всегда искал для себя оправдания в чем-то внешнем, в будущем, в некоей системе более высокого порядка, ради которой он бы исполнил свою особую роль.

Творчество и жизнь воспринимаются как способ что-то поменять, упорядочить и преобразовать реальность в соответствии с имеющимися у нас планами. Мы всегда действуем для чего-то еще. Мы стремимся сделать мир другим, причем как внешний мир, так и внутренний. Смысл тогда может быть найден лишь в тех переменах, которые мы производим в более обширном контексте действительности.

Когда мир, наконец, становится другим, мы обращаем внимание на следующую затею, а после – еще на одну. Сперва мы желаем одного, затем другого, затем третьего. Мы строим машины, создаем семьи, рожаем детей, пишем книги, проясняем заботящие нас вопросы мироустройства, приносим пользу обществу и облегчаем бремя человеческих тягот. Мы озабочены малыми и большими проектами, и им нет конца.

Этот неутолимый творческий дух человека, устремленный вперед, по большей части воспевался и поощрялся в человеческой истории. На заре возникающей нейробиологии академик Павлов выделил описанное здесь целеориентированное творческое стремление в качестве основы высшей нервной деятельности. Он считал эту глубинную тягу настолько фундаментальной и для людей, и для животных, что назвал ее даже не инстинктом, а рефлексом — рефлексом цели. В одноименной работе Павлов пишет (1916 год):

«Жизнь только того красна и сильна, кто всю жизнь стремится к постоянно достигаемой, но никогда не достижимой цели или с одинаковым пылом переходит от одной цели к другой. Вся жизнь, все ее улучшение, вся ее культура делается рефлексом цели, делается только людьми, стремящимися к той или другой поставленной ими себе в жизни цели».

Это звучит поистине прекрасно и воодушевляет жить и трудиться. Однако так лишь с определенного ракурса. В подобном понимании смысла человеческой жизни имеется неустранимый логический изъян, и он в конечном итоге порождает в жизни людей много излишних внутренних и внешних конфликтов.

Дело в том, что внешняя концепция смысла игнорирует стихию времени, непостоянство и пластичность реальности. Она выносит за скобки тот неудобный факт, что любое наше достижение, любое стечение обстоятельств ход времени стирает в ноль.

С мерным хрустом время перемалывает наши дни и годы, затягивает в себя людей и народы, идеи и цивилизации, планеты и звезды, даже целые галактики. Мы привыкли измерять все своим аршином, в масштабе лет и столетий, но на этих просторах и миллионы лет есть не более чем секунда. Галактика здесь не крупнее песчинки.

Если мы ищем оправдание своей деятельности в цеплянии за то или иное желаемое стечение обстоятельств, то строим смысл жизни на чем-то предельно эфемерном – по сути, на «ничто».

Время поглощает любой достигнутый результат, а потому в плодах творчества нельзя найти ни его смысла, ни опоры. Под таким углом наша жизнь становится бесконечным и безнадежным перепахиванием реальности ради чего-то, что впоследствии будет изменено ею до неузнаваемости. Я делаю это ради того, оно происходит ради чего-то следующего и так далее во веки веков без конца и без края.

Мы оказываемся в вагоне поезда, который не следует ни к какой конечной станции, который никуда не едет. Следовательно, и мы никуда не едем.

Внешний смысл в условиях конечности

Аристотель понял, сколь абсурдной выглядит логическая чехарда, где единица существует ради двойки, двойка ради тройки, а тройка ради четверки в бесконечной числовой последовательности.

Если последовательность событий бесконечна, значит все они упираются в ничто и идут в никуда. Философ заключил, что раз здесь смысла человеческой жизни не отыскать, должен все-таки быть последний элемент. Нам требуется обнаружить последнее событие или последнее состояние, которое уже ни для чего не существует, кроме самого себя. Как мы знаем, его ответом было «счастье».

Вместе с тем столь сведущий в логике мыслитель упустил несколько ключевых соображений. Во-первых, если мы сведем все в нашей жизни к одному желанному будущему состоянию, например, к состоянию счастья, которое не нужно ни для чего, кроме себя, наше затруднение не вполне разрешается. Выходит, что все, подчиненное этому замкнутому на себе состоянию, упирается в бессмыслицу. Все в нашей жизни существует ради последнего элемента, но он существует лишь ради себя. Выходит, он лишен смысла, если мы придерживаемся его первоначального определения.