Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

Программа «Земли и воли», получившая окончательную редакцию в 1878 г., распадалась на две части: организаторскую и дезорганизаторскую. В первой из них содержались требования, выработанные, как казалось землевольцам, самим крестьянством. Главное из них гласило, что вся земля должна была быть передана трудящимся и справедливо распределена между ними. Таким образом подтверждалась первая половина названия нового общества – «Земля». «Воля» же, в понимании народников, представляла собой свободный выбор народом формы правления. При этом, объявив в начале программы, что их идеалом является «анархия и коллективизм», землевольцы были вынуждены записать, что сразу к безгосударственному строю перейти вряд ли удастся. Необходимо лишь стремиться к максимальному ограничению власти будущего верховного правительства.

В организаторской части программы также раскрывались методы деятельности революционеров: «заведение… прочных связей в местностях, где недовольство наиболее заострено, и устройство прочных поселений и связей в центрах скопления промышленных рабочих»; «пропаганда и агитация в университетских центрах»; «издание собственного печатного органа и распространение листовок, установление связей с либералами и враждебными правительству религиозными сектами». Таким образом, в первую очередь организация должна была заняться заведением постоянных поселений в деревне с целью объединения крестьян одной местности, выделения из их среды «естественных революционеров», а также «постепенного сплочения селян разных местностей в единую организацию».

Поскольку в программе «Земли и воли», по мнению ее составителей, были выражены требования «самого крестьянства», то радикалы не считали нужным создавать поселения по всей России. С их точки зрения, достаточно было только воспитать зачинщиков, вожаков восстания. Поэтому для агитации словом и делом были выбраны знакомые им по «хождению в народ» районы Дона, Поволжья, Поднепровья. Именно здесь, под влиянием народников должны были возникнуть разные формы протеста: от борьбы с местными властями до общероссийского бунта.

Вторая, дезорганизаторская часть программы рассказывала о мерах, должных защитить революционеров и способствовать ослаблению, «дезорганизации» правительства. В ней землевольцам предписывалось установление связей с армией, привлечение на свою сторону чиновников правительственных учреждений. Здесь же говорилось о необходимости истребления не только шпионов и предателей, но и наиболее вредных, то есть наиболее выдающихся лиц «из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный порядок». Каковы были критерии «отбора» подобных людей, оставалось неясным.

Программа «Земли и воли», помимо прочего, свидетельствовала о трудном и мучительном избавлении народничества от тактических иллюзий бакунизма. Трудным оно оказалось потому, что бакунизм предлагал, как казалось, наиболее прямой и короткий путь к торжеству социализма. Мучительным же оно было потому, что происходило не столько в теоретических дискуссиях, сколько в ходе непосредственной практики, то есть зачастую ценой арестов, ссылок, а то и казней революционеров. Таким образом, к разрыву со старыми идеями подводила сама логика борьбы радикалов с правительством. Для землевольцев их практическая деятельность началась с заведения подпольной типографии.

Арон Зунделевич убедил товарищей, что печатать нелегальную литературу можно не просто в Петербурге, а в самом центре столицы империи. Он получил из кассы общества 4 тысячи руб., отправился за границу, купил там типографский станок, шрифт и другое необходимое оборудование, попутно обучившись работе с ними. В Петербурге кроме Зунделевича в типографии работали четыре человека, в том числе и прославившаяся чуть позже выстрелом в столичного градоначальника Вера Засулич. Расположилась типография на Николаевской улице, в двух шагах от Невского проспекта, а хозяйкой квартиры значилась 40-летняя Мария Крылова.

Помогал Крыловой Василий Бух, сын генерала и племянник сенатора, молодой человек лет 25–26, с аристократической внешностью. Третьим работником типографии стал Птаха (настоящей его фамилии – Лубкин – не знал почти никто из землевольцев). Из осторожности Птаха вообще не рисковал выходить из квартиры. Этот 22—23-летний, худой, мертвенно бледный человек остался в памяти товарищей веселым, вечно что-то напевавшим, отсюда, видимо, и появилось его прозвище.