Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

Полвека спустя подобные сомнения уже не тревожили умы революционеров, с головой погрузившихся в поиски технически совершенной конспирации и наиболее действенных методов борьбы с правительством. «Лизогуб, говоря о русских революционерах, – отчитывался перед следователем Курицын, – жаловался на недостаток между ними хорошей организации и… высказывал мысль о необходимости строгой организации с характером централизации… Они держатся заговорщицкого образа действий: побольше конспирации, поменьше самопожертвования и, насколько возможно, сохранять революционные силы».

Различия в оценках революционного подполья бросаются в глаза, но каковы причины столь разительного несходства? Вопрос тем более важный, если вспомнить, что к 1870-м гг. частновладельческое крепостничество было отменено, российская жизнь в результате реформ Александра II кардинально изменилась, да и по отношению к обществу правительство вынуждено было занять несколько иные позиции. Ответ на наш вопрос следует искать в явлении, которое культурологи определяют понятием «демократизация культуры». Максимально упрощая, отметим, что суть демократизации культуры состоит прежде всего в расширении числа возможных потребителей культурных ценностей. Сама же она при этом, волей-неволей, становится доступнее, проще, яснее.

В 1850—1860-х гг. в России происходила демократизация не только культуры, но и общественно-политического движения. В первую очередь этот процесс получил развитие в революционном лагере, привлекательном именно для наиболее недовольных своим положением слоев населения. Новое поколение революционеров отдало предпочтение различным социалистическим доктринам, которые казались заманчиво простыми, логичными и обещали относительно быстрое построение справедливого, равноправного общества. В результате революционная теория как бы «выпрямилась», стала доступнее и привлекательнее для более широких социальных слоев, главным образом для представителей разночинной интеллигенции.

Отметим и другую сторону вопроса. В 1860—1870-х гг. из лексикона радикалов почти исчезают понятия «Отечество», «государство». Их вытесняет понятие «народ». Что ж, государство для народников, в отличие от декабристов, не являлось абсолютным благом. Оно вело себя по отношению к ним, скорее, как мачеха, предопределяя их судьбу, ограничивая жизненные перспективы выбором между казенной службой и занятиями свободными профессиями. Государство казалось разночинцам силой всеподавляющей и мрачной. Темнота народа и безгласие образованной части общества укрепляли их во мнении, что именно они, революционеры, а не власть или либералы, являются защитниками народа и носителями истинного прогресса.

Цель и средства. Вернемся, однако, к нашим героям. В 1824 г. в Петербург приехал П.И. Пестель, с которым Трубецкой имел долгий и серьезный разговор. «Я говорил, – пишет Сергей Петрович, – о… предложении его ввести республиканское правление… и я успел узнать тогда же, что он обрекал смерти всю августейшую фамилию… Сам он садился в Директорию… Я ему представил ужас, каковой подобные убийства нанести должны, что убийцы будут гнусны народу, что людям никакого имени не имеющим и неизвестным, невозможно сесть в Верховное правление, что русский народ не может управляем быть иначе, как государем наследственным… я ему стал доказывать, что оно вместо законного самодержавного правления поставляет самовольный деспотизм директоров…» Сложнейшие вопросы и мучительнейшие сомнения, не правда ли?

А что же народники? Говорить об их боязни прослыть «гнусными убийцами» императора и его семьи не приходится. Со второй половины 1870-х гг. террор стал неотъемлемой частью революционного движения. «Кружок Лизогуба, – свидетельствовал Курицын, – разделялся на пропагандистов, бунтовщиков и городских террористов… О так называемых городских террористах я ничего особенного не слыхал, кроме как месть, сенсация, демонстрация, уменьшение доверия общества к власти… в народе, как и в городе, необходим террор, т. е. убивать тех из близко стоящих к народу властей, которых он более всего ненавидит…»

И вновь отличия в позициях декабриста и народника очевидны, но как их объяснить? Исследователи писали о влиянии на российских радикалов опыта Французской революции конца XVIII в. Якобинский террор, гражданская рознь, наполеоновская эпопея – все это для декабристов было той современностью, в которой и которой они жили. Для народников французские события конца XVIII столетия стали историей, во многом заслоненной революциями 1830–1831 и 1848–1849 гг. Историей события важного, но ничем их не смущающего и не вызывающего глубоких раздумий.