Демократия с южнокорейской спецификой

Чудом без кавычек является, если уж на то пошло, что среднестатистический южнокорейский рабочий, при довольно частых забастовках с экономическими требованиями, не бунтует против Системы вообще. При том, что реальная продолжительность среднестатистического отпуска составляет в Южной Корее 3—4 дня (при официально разрешенном максимуме в 10 дней)[6]. При том, что даже согласно официальной статистике, 33% рабочих и служащих работают по срочным контрактам — что означает очень высокую вероятность увольнения через год-другой и зарплату, в среднем составляющую около 60 % от зарплаты постоянного работника[7]. По статистике профсоюзов (включающей в число контрактников также и трудящихся на средне- и долгосрочных контрактах), контрактников в Южной Корее значительно больше — около 56 %[8]. Впрочем, не более 3 % из них является членами профсоюза — в то время, как среди постоянно занятых число профорганизованных составляет 17 %. О причинах — учитывая полное бесправие контрактной «рабсилы» — догадаться очень легко. Хотя от изматывающего, зачастую приводящего к ранней смерти труда ни постоянная занятость, ни членство в профсоюзе не спасают. Даже по (многократно и бессовестно занижаемым) данным Министерства труда и занятости Южной Кореи, среднее число погибающих на работе (в основном от сердечно-сосудистых заболеваний, связанных с переутомлением) от «чрезмерного труда», составляет за последние 5 лет в среднем 314 человек в год[9]. Реальные цифры, естественно, будут на несколько порядков выше. Я жил в Южной Корее в 1997—2000 гг., и для большинства моих знакомых — скажем, почасовиков-преподавателей в университетах, журналистов или госслужащих младших рангов — возможность неожиданной смерти на работе от разрыва сердца была одной из главных забот. Большинство из них работало на износ, с раннего утра до 9—10 часов вечера, а часто и больше. Они знали, что если они умрут на работе, то семьям достанется лишь скудная компенсация. А дальше — при полной неадекватности системы соцобеспечения — бедность или нищета на всю жизнь. О голодных смертях в Северной Корее в середине 1990-х гг. российская пресса писала много и охотно. О том, что реально представляет собой южнокорейское общество с точки зрения рабочего — а не богатого туриста — на моей памяти, ни разу. Так вот и создаются «чудеса» в массовом сознании.

Так почему же все-таки массе задавленных непосильным трудом людей, чьим детям, скорее всего, путь наверх будет навсегда заказан — наиболее престижные университеты Южной Кореи дороги даже по международным меркам, и поступить туда можно, как правило, лишь тем, у чьих родителей хватало денег на частные подготовительные школы[10] — не приходит в голову мысль, что эта Система — не для них? Почему не может им показаться привлекательным, скажем, пример Северной Кореи, где — хотя бы в принципе — медицина и образование бесплатны? Конечно, после экономических катастроф середины 1990-х — в немалой степени вызванных развалом СССР и прекращением субсидируемой торговли с СССР — качество социальных услуг в Северной Корее резко ухудшилось. Когда в больницах нет воды и отопления, когда перестают поступать обезболивающие препараты и операции приходится делать без наркоза — тогда даже высочайшая квалификация медиков (среди которых немало выпускников советских и восточногерманских университетов) не спасает[11]. Но принцип остается принципом — в Северной Корее до сих пор существует социальное государство советского типа. То самое, которое служило примером для скандинавских социал-демократов 1930—1950-хх гг., когда там закладывались основы современной системы социального обеспечения. Про преимущества скандинавской системы в Южной Корее можно говорить громко и открыто — ведь, при высоком уровне перераспределения доходов через налоговую систему, скандинавские общества все равно остаются капиталистическими. А вот про Северную Корею в «демократической» Южной Корее хорошо говорить нельзя. Именно так — нельзя. А то попадешь в тюрьму и будешь потом жить с клеймом «враждебного элемента» всю оставшуюся жизнь.