Детский нейрохирург. Без права на ошибку: о том, кто спасает жизни маленьких пациентов

Я все это ей объясняю. Девочка выглядит бодрой, она смирилась со своей участью. Ее родители, что необычно, тоже довольно расслаблены. Видно, что они наслаждаются компанией друг друга. По крайней мере, поход ко мне – повод взять выходной и провести день вместе. На них приятно посмотреть. Столь многие мамы и папы проводят последние дни со своими детьми в ссорах, криках или слезах либо, запершись дома, ищут в интернете обещающих чудесное исцеление жуликов. Их можно понять. Они люди. Тем не менее такое поведение крайне деструктивно. Уверен, такие родители оглядываются назад и думают: «Жаль, что я не воспользовался возможностью провести со своим сыном оставшееся нам время». Если так подумать, это хороший совет и для меня. И для вас.

Кажется, данная семья справилась. Они принимают каждый день таким, какой есть, и берут по максимуму из каждой прожитой секунды. Я уже их люблю. Вот почему мне особенно больно говорить им:

– Если быть честным, не думаю, что нам когда-либо удастся полностью удалить опухоль. Но, если позволите, я готов попробовать.

– Только это и остается, – ответил отец девочки.

Я провел несколько операций. Я долгими часами тыкал, прижигал, вырезал. Уверен, ее предыдущий хирург пробовал все то же самое. Разница в том, что месяц за месяцем я не переставал пытаться. И я был готов продолжать делать это снова и снова, сколько придется. Любой ценой, пока это помогает девочке.

Прошло три года, и мы почти вернулись к тому, с чего начали. Каждый раз, когда я брался за скальпель, опухоль снова отрастала. Девочка прошла лучевую терапию, которая замедлила рост опухоли, однако та не сдавалась. Что бы мы ни делали, никакого прогресса. В лучшем случае мы оставались на месте, что на самом деле для моей пациентки было приемлемо.

Она росла на моих глазах два, три, четыре года. Пять лет. Ей не становилось лучше, хотя и хуже – тоже. Мы делали ровно столько, чтобы она оставалась в стабильном состоянии. Было отрадно наблюдать за этой семьей. Они все продолжали жить, словно не существовало никакой проблемы, словно они не находились на передовой в битве, из которой им не суждено было выйти победителями.

Родители и дочь наслаждались жизнью и радовались ей. Каждый новый день был для них подарком, новой возможностью.

Каждый раз после очередной пары операций у нас происходил один и тот же разговор:

– Я буду продолжать бороться, пока вы будете на это согласны. Но все же придет момент, когда боль и дискомфорт от операций, а также долгие послеоперационные периоды, наверное, уже не будут того стоить.

– Мы знаем, – отвечала мама. – И мы вам благодарны. Пока что, однако, нас все устраивает.

И их действительно все устраивало. Нас всех это устраивало. Пока тот самый момент не настал.

Шел шестой год нашего знакомства. В последнее время ситуация ухудшилась. Опухоль перестала топтаться на месте. С каждой операцией я вырезал все большую и большую ее часть. Девочка поправлялась, но теперь гораздо медленнее, чем раньше.

В похожей ситуации оказываются порой пациенты химиотерапии. Из-за ужасных побочных эффектов некоторые из них прекращают лечение в середине курса. Они решают насладиться несколькими последними «здоровыми» месяцами жизни, вместо того, чтобы месяц за месяцем проходить через цикл «пытка-недомогание-восстановление-счастье-пытка-недомогание-восстановление-счастье».

Мне казалось, что именно к этой стадии мы приближаемся с моей маленькой пациенткой.

– Знаете, я готов прооперировать снова, – сказал я родителям. – Вы же знаете, что я не сдамся. Тем не менее мне кажется, пришло время задаться вопросом: стоит ли продолжать подвергать этому ее – вас всех?

Мне не было нужды ничего объяснять. Все присутствующие знали положение дел. На протяжении семи лет мы держали смертоносную опухоль на поводке с помощью регулярных инвазивных вмешательств. Пропусти мы любую из проведенных процедур, и опухоль бы окончательно взяла вверх, убив девочку в течение пяти-шести месяцев. Мы продолжали бороться, потому что она продолжала наслаждаться жизнью. Теперь, впрочем, я был уже не уверен. Равно как и родители. Равно как и она сама.

– Еще разок? – попросила она тихим, но звонким голоском.

– Разумеется, – согласился я. – Еще разок.

Когда мы встретились полгода спустя, все понимали, что это в последний раз. И знаете что? Никого из нас это не пугало. Я не врал семье пациентки, когда говорил, что буду биться за них до последнего. Но в какой-то момент, осознав, что нет никакого смысла продолжать страдания маленькой девочки, я должен был рекомендовать им остановиться. И момент настал. Я это знал. Родители это знали. Девочка это знала.

По правде говоря, даже во время последнего их визита вы бы в жизни не догадались, через что они все прошли. Настолько расслабленной была атмосфера. Настолько все были положительно настроены. Беседуя с ее папой и мамой, я заметил, что эта маленькая – уже не такая маленькая – девочка смотрит в окно.

– На что ты смотришь? – спросил я.

– Я просто смотрю, как летают эти птицы, – ответила она. – Они такие смешные.