Девушка с голубой звездой

Я ждала ее отказа. Но она серьезно кивнула, готовая выполнить мою просьбу. В следующее мгновение она начала дергать решетку канализации. Ржавая, она не открывалась. У меня упало сердце. Я не смогу выбраться отсюда. Я начала толкать, а она – тянуть. Наконец решетка поддалась. Элла с усилием приподняла ее и тяжело отодвинула. Затем она потянулась ко мне, ее рука барахталась в темном пространстве между нами. Наши пальцы сцепились, впервые соприкоснувшись, и она потянула меня вверх, оказавшись сильнее, чем я предполагала. Я развернулась и выпрямилась, освободившись из своего укрытия.

Вот так я и выбралась из канализации.

Я глубоко дышала, втягивая воздух большими глотками, и он казался таким свежим и холодным, что, спускаясь, обжигал мне легкие. Мы стояли на пологом поросшем травой склоне, ведущем к берегу реки. Мои глаза сразу же устремились к ночному небу, ковру из звезд над Вавельским собором. Впервые за несколько месяцев передо мной открылся вид, что мы десятки раз наблюдали в детстве с отцом во время наших прогулок, где мы видели звезды лучше, чем из узких окон нашей квартиры. Когда-то я считала, что звезды всегда будут сиять в небе – ведь так и должно быть. А потом их у меня украли, как и у папы. Теперь я подняла глаза, упиваясь их волшебным видом, куда более ярким, чем хранила моя память.

Я выбралась из канализации. Мне хотелось бежать, кричать, танцевать. Разумеется, я не стала этого делать. Мы стояли на небольшом кусочке, у берега реки, рядом с бетонной набережной, ведущей на улицу. И хотя берег реки был безлюден, он хорошо просматривался. В любой момент нас могли застать немцы или полиция.

– Мы не можем здесь оставаться, – сказала я.

– Не можем, – согласилась Элла.

Я выпрямилась рядом с ней, впервые заметив, насколько она выше меня. Она пристально разглядывала меня. Не из-за моего ли потрепанного вида, подумала я.

– В чем дело?

– Просто так странно видеть тебя на уровне глаз, – ответила она, и мы обе тихонько рассмеялись. – Нужно очистить твое лицо от грязи, – добавила она уже серьезнее. Она огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть, и, не найдя ничего, сняла свой тонкий шелковый шарф и протянула его мне. Я ощущала, как грязь моего с моего лица насквозь просачивается сквозь шарф и пачкает его. Она не жаловалась. Я протянула ей его обратно, жалея, что не имею возможности вернуть его чистым. Краем шарфа она оттерла пятно на моей щеке, которое я не стерла. Затем она свободно обернула шарф вокруг моей головы, как платок. – Вот так., – Она лучезарно улыбнулась, будто это все решило.

– Спасибо. – Меня захлестнула волна благодарности, и я от избытка чувств обняла ее. Я думала, что от моего отвратительного запаха она может отстраниться. Но она этого не сделала. А напротив, крепче обняла меня в ответ. Обнявшись, мы стояли несколько секунд и не шевелились.

Когда мы разжали объятия, мой кулон зацепился за верхнюю пуговицу ее платья. Я осторожно распутала его.

– Что это? – спросила она, указывая на кулон.

– Это от моего отца.

– Красивый кулон. А что означает?

Я провела пальцами по золотым, сверкающим при лунном свете еврейским буквам. Мой отец делал так в детстве, когда объяснял его значение, и теперь я почти ощущала его руку на своей, направляющей меня.

– Чай. Это означает жизнь.

– Красивый кулон. Но тебе придется его снять. – Я вспомнила, что Сол тоже предупреждал меня об этом. В канализации я не восприняла всерьез его опасения. Но носить кулон здесь, на улице, и выдавать окружающим в себе еврейку означает арест и смерть. Я расстегнула цепочку с кулоном и сунула ее в карман.

– А теперь пойдем, – сказала Элла.

Мы пошли на восток вдоль берега реки в сторону Подгуже, района, где находилось гетто. Улицы казались шире, чем я помнила, и все выглядело зловещим и угрожающим. Я не должна здесь быть. Мне безудержно хотелось снова заползти в канализацию.

Мы двигались к гетто, петляя по переулкам и прячась в тени зданий. Я съеживалась от стука наших ботинок, слишком громко стучащих по брусчатке. Даже выходить на улицу в такой час считалось преступлением, и если бы нас заметили, то задержали бы и допросили. Я бы никогда больше не увидела мать. Я шла осторожно, опасаясь, что каждый шаг мог оказаться последним. Однако Элла двигалась по улицам с завидной уверенностью. Внезапно меня охватило чувство обиды. Ее родной город был в равной степени и моим, по крайней мере так было раньше. Но теперь я словно иностранка, гуляющая по городу из ее милости. Я подавила в себе это чувство. Единственное, что сейчас имело значение – раздобыть еду. Я подумала о тех, кто остался в канализации и рассчитывал на меня, и о том, что с ними будет дальше, если я вернусь без еды или не вернусь вовсе.