Дискурсы Владимира Сорокина

Рамочное повествование представляет собой идиллическое изображение кладбища в традициях британских поэтов середины XVIII века, предвестников романтизма: «Нет на свете ничего прекрасней заросшего русского кладбища на краю небольшой деревни»438. В подчеркнутой русскости кладбища угадывается аллюзия на «Бедную Лизу» (1792) Николая Карамзина — главный текст русского предромантического сентиментализма. В «Бедной Лизе», как мы помним, рассказчик оплакивает судьбу главной героини — крестьянской девушки, соблазненной дворянином Эрастом и утопившейся. Отсылки к романтизму время от времени встречаются в повествовании и дальше — в частности, в виде переклички с байроновским «Чайльд-Гарольдом»439. Но что касается внутреннего сюжета, главным ориентиром для Сорокина здесь становится традиционный реалистический роман, под видом которого писатель имитирует прежние жанры.

Когда начинается «внутреннее» повествование, мы видим резкий контраст между пасторальной идиллией и средствами передвижения, характерными для XIX столетия: Роман приезжает поездом, а на станции его встречает кучер с дрожками. Этот образ заставляет вспомнить русские реалистические романы, где железная дорога как символ модернизации440 противопоставлена русским деревням, которые не меняются веками. Асимметрия в диалоге между Романом Алексеевичем Воспевенниковым, тридцатидвухлетним блондином с усами и бакенбардами, и кучером Акимом указывает на то, что действие происходит вскоре после отмены крепостного права в 1861 году, когда еще сохранялась сословная иерархия.

Речь Акима изобилует простонародными фонетическими упрощениями и устаревшими выражениями, не свойственными литературному языку: «Поглядел было — кто он это идет? Думаю, что ж это за хранцузский посланник сюды заехал!»441. Нетрудно заметить, что в плане мастерского воспроизведения разных типов речи «Роман» может соперничать с «Очередью» и «Тридцатой любовью Марины». Однако здесь в тексте воспроизведена не современная автору разговорная речь, а ее ушедшие в прошлое варианты, отличавшие дворян и интеллигенцию от крестьян, как можно увидеть на примере рассказа Толстого «Хозяин и работник» (см. одиннадцатую главу). Если французский язык — прерогатива дворян442, то уменьшительные варианты имени (Рома, Ромушка) характерны для речи пожилых крестьянок443.

Любование ушедшей в прошлое манерой речи и способами передвижения, типичными для конца XIX столетия, когда разворачивается действие романа, подкрепляется на уровне сюжета: в первой части Роман с ностальгией и радостью узнает знакомые ему по детским воспоминаниям детали деревенской жизни, воспринимая их чувственно и тактильно444. Он с воодушевлением предается занятиям, распространенным до начала модернизации: верховой езде445, охоте446 и уборке урожая вручную. В романе ни слова не говорится о трудностях сельской жизни в доиндустриальную эпоху, нищете, эксплуатации низших сословий, недостаточно развитой системе здравоохранения и так далее.

Ностальгия по доиндустриальному миру изображена через призму множества интертекстуальных отсылок, в основном к русской литературе XIX века, но иногда и к идеализации крестьянского быта в неореализме XX столетия (например, в рассказе Солженицына «Матренин двор», 1963447). В 1980-е годы, когда был написан «Роман», у современников Сорокина ностальгическая тоска по сельской русской жизни, какой она была до внедрения промышленности, ассоциировалась прежде всего с прозой писателей-деревенщиков, таких как Валентин Распутин или Владимир Солоухин.