Дискурсы Владимира Сорокина

Если выйти за пределы художественного мира с населяющими его вымышленными персонажами и обратиться к внетекстовой реальности, где находится автор, «Месяц в Дахау» трудно назвать исключительно мазохистским нарративом, ведь именно реальный автор садистски помещает свое придуманное альтер эго в ситуации гротескных пыток:

Писатель Сорокин Первый с садистской систематичностью рисует пыточный мир, в котором писатель Сорокин Второй находит свое мазохистское счастье568. Мазохистские и садистские оргии, изображенные в «Месяце в Дахау» и отражающие обе психосексуальные крайности, можно назвать утрированной реализацией фантазий советской военной пропаганды о зверствах немцев и необходимости возмездия со стороны советских солдат (как в стихотворении Ильи Эренбурга «Убей!», 1942) — фантазий, переведенных на язык сексуальных извращений. Общая немецко-советская история предстает как взаимная изощренная жестокость, доведенная в историческом дискурсе обеих стран до такой автоматизации, что — как следует из «Месяца в Дахау» — она давно патологически укоренилась в русском и немецком сознаниях, смыкающихся во «взаимодополняющем контрасте»569.

Из неразрывной связи страдания и злодеяния, когда одни и те же одновременно пытают и сами подвергаются пыткам, в «Месяце в Дахау» вытекает единственное возможное решение — садомазохистский союз: постоялец концлагеря, вымышленный Владимир Сорокин, должен вступить в брак со своей мучительницей, соединившись с ней в акте иерогамии. Переход от мазохистской части к садистской ознаменован межтоталитарным венчанием русского героя с двуглавой Гретхен-Маргаритой, которой он делает предложение в камере 22, крича от боли (нем. Schmerz)'. «шмерц шмерц сделал предложение Маргарите и шмерц шмерц а Гретхен побледнешмерц»570. Жених и невеста отправляются в мюнхенский дворец бракосочетаний, украшенный свастиками (запрещенными в послевоенной Германии с 1945 года), посещают советское консульство и возвращаются в теперь уже нейтральный германосоветский концлагерь571 — место, из которого, как известно из общей истории Германии и СССР, не возвращаются.

Однако Сорокин не был бы Сорокиным, если бы его текст не оставлял лазеек для небуквального прочтения на концептуальном метауровне. Наиболее наглядным средством остранения снова выступает графика. В мазохистском призыве, приписываемом (мистификация очевидна) Ленину и напечатанном в виде пирамиды без пробелов между словами, русский прозаический текст приобретает черты визуальной поэзии572. За пирамидой следует описание фантасмагорических переживаний героя в двадцати пяти пыточных камерах, в котором нет ни знаков препинания, ни прописных букв573 и, таким образом, имитируется устная речь574. После пыток возникает еще одна пирамида, на этот раз перевернутая. Она состоит из двух католических богослужебных гимнов575, в первом из которых присутствует литургическая формула, звучащая во время процессии в честь праздника Тела и Крови Христовых, особенно популярного в Баварии576:

КАМЕРА 25: дурх дас ламм дас вир эрхальтен вирд хир дер генусс дес альтен остерламмес абгетан унд дер вархайт мусс дас цайхен унд ди нахт дэм лихьте вайхен унд дас нойе фэнгт нун ан дизес брот зо-льст ду эрхебен вельхес лебт унд гибт дас лебен

Другой уже хорошо знакомый нам излюбленный прием раннего Сорокина — разрушение самой текстуальности литературного текста за счет повторов: во фрагменте, относящемся к камере 14, тридцать три раза (без знаков препинания и с минимальными вариациями) повторяются слова «так свинья жидкая» — оскорбление, сопровождаемое, как догадывается читатель, тридцатью тремя ударами по телу персонажа577. Отголоски выкриков истязателя звучат в камере 12, где герой заявляет о готовности подписать любое мыслимое лживое обвинение578, и в камере 19, где мы лишь слышим, как он двадцать девять раз кричит «найн» («нет» по-немецки), не зная, какой именно пытке его подвергают вновь и вновь579.

В «Месяце в Дахау» автор активно обыгрывает и разные языки: немецкие фрагменты нередко вплетены в «русско-немецкий макаронизм сорокинской повести»580. Из-за своеобразного «языкового контакта»581 отдельные части текста непонятны среднестатистическому русскому читателю. Немецкие слова в повести даны в чужеродном кириллическом написании (чего нет в немецком переводе582, на основании которого Юрий Мурашов делает ошибочный вывод о «колебании» между латиницей и кириллицей583). Это указывает на то, что в тексте представлен не «настоящий немецкий», а немецкий, сконструированный антигерманской советской пропагандой и соцреализмом584.